grief

Над бескрайним, как будто бы, морем в Пусане простирается глубокая беззвездная ночь. Жара не спадает и на градус. Ты до слез смеешься над шутками Чимина, написывающего перед сном. Ты помнишь, как пару дней назад пытался замуровать его в песке, когда он в шутку сдернул твои плавки с задницы. Его озорной визг и свои угрозы. Слепящее солнце и отражение воды на коже. Мокрая рубашка, которая зачем-то — чтобы не сгореть, вообще-то — на тебе висит, плетью ударяется о бедро каждый раз, как ты ставишь правую ногу на песок в попытке догнать Пака. Музыка ветра, которую тебе прислали на день рождения без обратного адреса, красиво позвякивает, повешенная на створку окна. Ты чувствуешь приятную суховатость кожи, как когда окончательно обсыхаешь после моря, и песок, прилипший к ногам, перекатывается под ступнями, отлипая от кожи. В маленькой квартире, где раньше жил ты да твой сосед, сейчас только ты. Темнота. Шорох волн: закрывать окна, особенно ночью, — бессмысленно, если не идиотизм в высшей форме. «Я спать», — высвечивается на телефоне. «Валяй», — отвечаешь. И все веселье сходит на нет так же быстро, как ты покидаешь чат с Чимином. Ты точно знаешь, что нравишься ему. И иногда приходят в голову мысли о том, что… а может, попробовать? Ну, встречаться и все такое. Забить голову чем-то еще. Кем-то, если быть точнее. Ты, Чонгук, никогда не думал, что от тоски можно забыть всего себя. Временами есть ощущение, что ты не жив на самом деле. Ты — тело. Как давно ты забыл, что такое голод? Как давно ты забыл, что такое одиночество? Как давно ты забыл, что такое тишина? Как давно ты забыл, что такое — жить без чувства вины? Как давно ты привык винить себя во всем, что произошло в твоей жизни? Ты забыл одно, но ты помнишь: «Если ты будешь когда-нибудь в Тэгу, пиши». Ты помнишь все фото вплоть до сраной размытой линии горизона, где заваленное море пытается сожрать оставшуюся половину солнца. Ты помнишь все. Особенно те, которые присылались невзначай. «Мне неловко», — говорили тебе. Неловко было и тебе, потому что ты словно лез туда, куда не следовало бы. Но хотелось. Тогда, за полгода до того, как перепутал номера и написал незнакомцу, ты не знал, что, однажды почувствовав совершенно противоположное, то, что мучало тебя до — будет ощущаться в несколько раз острее. Ты смеешься в несколько раз заразительнее, распыляешься интенсивнее. Тебя сложно упрекнуть в неискренности, потому что ты действительно искренен и рад. Просто… не так. Не так, как раньше. Не так, как в тот самый промежуток времени, как тебе показали, что ты чего-то стоишь. Когда ты понял, что твои слова — не пустой звук. Когда открыли глаза. Ты ведь действительно нравишься людям, даром что запрещал себе смотреть. Тебе это дали — понимание. Ты взял. Ты открылся. И жизнь стала в миллион раз притягательнее. Шелест листьев, мамина улыбка, когда ты приезжаешь погостить, ухабы пусанских дорог, которые повторяют колеса пригородного автобуса. Ты научился чувствовать гораздо больше. Гораздо шире, чем все твои внутренние метания. Ты помнишь эти урывки сна, потому что — редкий случай — находится человек, с которым ты хочешь общаться вопреки всему. Каждый день. Каждую минуту. Проживать каждую глупость и смеяться до раздраженных комментариев соседа. «Жара мне никогда не нравилась, — как-то писал он, когда ты поинтересовался, потому что хотелось поддержать диалог. — Жара только для атмосферы. Чтобы получше верилось, что я в ебаном аду». Он часто шутил про смерть. Ты смеялся, потому что шутишь тоже, и он попал в твое слабое место, когда ты бился в истерическом припадке, захлебываясь и гогоча во все горло. Подушка, на которой ты потом пытался уснуть, была вся в твоих слезах и соплях. Ты, шатаясь, поднимаешься и идешь в туалет. Музыка, которая почти всегда не очень громко звучит у тебя в голове, снова мрачная и затягивающая. Ты даже не знаешь, зачем засовываешь руку в трусы и прислоняешься лбом к холодному кафелю стенки в туалете, скрючившись в непонятной позе. Ты ничего не чувствуешь, кроме капли пота на виске, позже смешивающейся с прохладной слезой, стекающей по носу. Ты занимаешься не пойми чем, даже до конца не осознавая, что дернуло.

почувствовать

себя

живым

«Прости, но из-за того, что у меня почти нет друзей, я быстро привязываюсь. Это я так, предупреждаю сразу, чтобы ты знал». «Окей, Чонгук». Ты почти не чувствуешь удовольствия, когда каким-то образом доводишь себя до разрядки. Но та слеза, пробороздившая кожу, оказалась единственной. Эмоционального пика ты достигнуть не можешь даже после года, что не может не радовать. Да? «Хееееееееееееееееееееееееееен, ЭТО ЖАРА, ОГНИЩЕ». «Бомба?)». «АХАХАХАХАХААХААХХАХАХАХАХАХ». Действительно, огонь. Спичка, вспышка, пепел. Ты боялся привязаться, но это оказалось не самым страшным. Все оказалось быстрее, чем ты себе мог представить. Влажное дыхание ничуть не тяжелое. В голове отдается пульсацией твое существование. Ты переводишь пустой взгляд на свои руки и испачканный пол. Ты себе даже не противен. Ты не оцениваешь больше свои действия. Ты пустой. Вода стирает грязь, но не память. Внутри не разворачивается бездна, не обрывается душа, не разливается отчаяние, где ты крушишь все подряд. Горечь какая-то. Когда ты столько времени весел и полон жизни, всегда есть ночь с оголенными проводами, за которые ты пробуешь браться, а тебя — не берет. Ты все еще наблюдатель, который позволил себе побыть главным героем в чьей-то жизни. И… ты жалеешь? Теперь ты жалеешь, Чонгук? А тогда? Юнги тот, к кому ты чувствовал столько всего. Вряд ли что-то откровенно уходящее в романтику и похоть, потому что высшая форма чувств для тебя — безграничная отдача и тепло чужой кожи в ладонях. Ты не знал, как Юнги выглядит точно. Ты не знал, чем он живет. Ты не знал ни контактов, кроме телефона, на который ты никогда не решишься позвонить. Ты видел кусок бледных ног, случайно попавший в кадр, когда он тебе отправлял содержимое мусорки. Ты никогда с ним не созванивался и не слушал его голосовые сообщения, так что у тебя нет ни малейшего представления о чужом голосе. Ты просто жил, резко начавший чувствовать слишком много и сразу всего хорошего. Ты просто жил, резко начавший понимать, что то, что тебе приходилось слышать о себе — не та гора искренности, которую на тебя вывалил какой-то рандомный человек, узнавший тебя за несколько месяцев общения лучше, чем приятели. Ты быстро привязываешься, потому что друзей, как таковых, у тебя нет. С границами у тебя все отлично, когда дело не касается интернет-пространства. Ты быстро привязался. И прикипел — намертво. Тебе казалось, что все хорошо и так будет всегда. Ты позабыл, что застыть в одном моменте нельзя: как даст, так и отберет. Юнги исчез по-английски: летом прошлого года, август, первая неделя, наверное, он перестал заходить в сеть. Он исчез, а ты даже не сразу понял, почему день назад сменилось неделей, а затем месяцами. Ты никогда не решишься позвонить на этот номер, потому что ты боишься ответа.

виноват ли

жив ли

надоело ли

Ты помнишь прошлое вместо настоящего. Как же хочется, чтобы что-нибудь заставило тебя забыть. Однажды тебе не хватит тягучей горечи, которой ты давишься каждый день вместо воздуха. Ты сорвешься в Тэгу — близко ведь, точно сможешь за что-то зацепиться. Ты сорвешься в Тэгу — только рюкзак да никому не нужный ты со своими больше-чем-чувствами. Ты сорвешься в Тэгу, не зная ни-че-гошеньки, чтобы наконец понять:

мир тесен только для тех, кто тебе нахрен не сдался.

Ты сорвешься, но позвонить — не посмеешь. Потому что в глубине души ты все еще зачем-то думаешь, что в чем-то провинился.

***

Ты потерял, но помнишь: «Если ты будешь когда-нибудь в Тэгу, пиши». jeon jungkook: я в тэгу, хен