Не только во сне

Это отвратительный сон. Мерзкий и густой, как болото. Он держит крепко, забивается в горло, не позволяет проснуться и безжалостно окунает в кровь и смерть. Вэй Ин тонет, захлебывается и гибнет. Снова, и снова, и снова, пока с рукавов ханьфу не начинает капать кровь брата, пока не соскальзывают по щеке дрожащие пальцы сестры, пока клинок не пронзает Лань Чжаня, рассекая его белоснежное ханьфу и оказавшееся таким мягким тело прямо под ребрами… Пока подушка не становится влажной от слез и пока глухие стоны не будят Лань Чжаня. Вэй Ин просыпается под тихий голос мужа. Его осторожные горячие руки гладят его плечи, обнимают мягко, и сам Лань Чжань близко-близко, целует его волосы, шепчет: – Вэй Ин. Я рядом. Вэй Ин дрожит, когда кошмар неохотно его отпускает. Он весь – бесформенная, всхлипывающая человеческая оболочка, и под его закрытыми веками все еще плещется кровь, когда он неуклюже поворачивается, чтобы прижаться к Лань Чжаню и спрятаться в его руках. Так он может слышать его сердце – живое, здоровое, сильное сердце. – Все позади, – тихо-тихо говорит ему Лань Чжань, опуская ладонь на его покрытую липким холодным потом шею. Он всегда все знает, его голос окутывает его, низкий и ласковый, родной. – Я с тобой. Это дурной сон. Вэй Ин прижимается губами и носом к его груди, ртом собирая ритмичный стук. Глубоко-глубоко вдыхает и затем выдыхает медленно, согревая влажным дыханием ночные одежды мужа и силясь привести в порядок собственную голову. Это сон, но это не неправда – его разум мешает реальность с его самыми сильными страхами, заполняет пустоты в воспоминаниях выдуманными образами и вываливает все это на него, вспарывает и так незатянутые еще раны, напоминает, напоминает, заставляет проживать ночами то, что он совсем недавно видел наяву, и это невыносимо. Он все еще помнит, какой горячей была кровь шицзе и какими ледяными – ее пальцы, помнит так, как будто это случилось вчера. Для него это и случилось почти вчера. Он не готов смириться с этим, не готов отпустить, не готов признать, что прошло столько лет, что вырос Цзинь Лин – без матери вырос и без отца, пропади оно все пропадом… Вэй Ин снова старается вдохнуть поглубже, а Лань Чжань гладит его по спине. Проводит от затылка до поясницы, медленно, но весомо, всей ладонью, заземляя его, напоминая, где он и кто он. Лань Чжань не просит его забыть. Лань Чжань просто с ним рядом, и от этого самую чуточку легче. Прикосновения всегда помогают – они держат, позволяют сконцентрироваться на них и выбросить из головы все остальное хотя бы на время. Хотя бы до тех пор, пока все внутри не перестанет дрожать. – Лань Чжань… – зовет Вэй Ин, пробираясь пальцами под слабый пояс – просто прошитая полоска ткани, которой перехвачены полы ханьфу для сна. Тянет несколькими мягкими рывками, пояс соскальзывает с талии Лань Чжаня на постель. Ему это нужно – немедленно нужно занять руки и разум, заставить себя прекратить думать. Выдох мужа, когда Вэй Ин прижимается губами к его ключице, тяжестью опускается на грудь. Вэй Ин знает, что ему не следует мешать свои кошмары с постелью, Лань Чжань это понимает тоже, но разве может он его оттолкнуть? Где-то внутри Вэй Ин мечтает, чтобы Лань Чжань это сделал. Но Лань Чжань никогда ему не отказывает, изо дня в день он позволяет ему любые безумные выходки, любые шалости и баловство, любые слова и капризы, покупает ему все, на что падает глаз, а теперь он разрешает ему целовать себя среди ночи, когда им обоим на самом деле этого не хочется. Лань Чжань тоже не в порядке. Никто из них не в порядке, и это ясно как день. Но, ослепленный собственным непрожитым горем, Вэй Ин боится думать о глубине горя своего мужа. Того горя, которое сделало его таким. – Вэй Ин… – руки Лань Чжаня коротко сжимают плечи Вэй Ина. Не останавливают. Но отвлекают. Он предлагает почти робко: – Я заварю чай?.. – Я не зайду далеко… – шепчет Вэй Ин, скользя губами по бугристому следу от вэньского тавра. – Пожалуйста. Я… совсем немного, Лань Чжань. Вэй Ин распахивает его мягкое ночное ханьфу сильнее, обводит губами клеймо на груди, тянется выше. Плечи Лань Чжаня изрезаны шрамами от дисциплинарного кнута даже спереди, какие-то из следов длиннее, какие-то короче. Некоторые достают до груди – утяжеленное навершие захлестывалось со спины, когда Лань Чжаня секли. Никому не было дела до того, чтобы не причинять ему лишней боли. Судорожно выдыхая, Вэй Ин целует каждый из этих шрамов. Его дыхание частое, но он старается за ним следить – заставляет себя медленно вдыхать и долго, неторопливо выдыхать, пока его руки и губы касаются горячей кожи мужа. У Лань Чжаня на теле много рубцов – не только от кнута, но и от чьих-то зубов, когтей, клинков. Он говорит, что был осторожен на ночных охотах, но Вэй Ин, глотая горечь, знает – не был. Еще он знает, что две полосы около пупка оставил Лань Чжаню яогуай. Рваную рану над выступом тазовой косточки слева – группа цзянши. Его глупый Лань Чжань не жалеет ни об одной из этих ран. Вэй Ин считает это слишком высокой ценой, за что бы Лань Чжань ни расплачивался. Но сейчас все, что он может сделать, – это не допустить новых шрамов и обнять губами каждый из старых. Он касается, трется носом о чистую, теплую кожу, щекочет Лань Чжаня волосами, сдвигается немного, целуя ровный след под ребрами. Когда-то это была глубокая, сквозная рана от меча. Сколько же боли вынесла его душа. Вэй Ин пробирается пальцами Лань Чжаню под спину, дотрагивается до симметричного шрама, чувствуя, как отчего-то каменеет под руками Лань Чжань, и… …Острие меча входит в тело легко-легко. Клинок в руке перемазан в крови и грязи, этот меч принадлежит кому-то незнакомому, но Вэй Ин не помнит, как он оказался у него в руке, Вэй Ин не помнит, он… Темно-красное на белоснежно-белом. Он разжимает пальцы, когда Лань Ванцзи падает на колени, отступает, стискивая дрожащие руки в кулаки. Тьма внутри него, тьма вокруг, он не контролирует эту тьму, он не знает, что он делает, сестра мертва, Лань Чжань?.. Лань Чжань хотел куда-то его увести, но ему нельзя никуда уходить, ему нужно оставаться здесь, ему нужно, нужно, нужно… Паника ошпаривает Вэй Ину затылок, он леденеет, замирает, втягивает воздух рывками, как в последний раз. – Вэй Ин… – Лань Чжань привстает. Вэй Ин вздрагивает. – Это… Лань Чжань… Ему нечем дышать. Он… он… – Ш-ш. Лань Чжань обнимает его на этот раз настойчивее, обеими руками, тепло и крепко. Тянет обратно к себе, хочет устроить удобнее, хочет держать его, и Вэй Ин поддается, хотя ему кажется, будто все его тело стало каменным. Все, что он ощущает, – это какое-то неясное перемещение и что-то твердое под плечом. А потом – надежное, сильное объятие. Вэй Ин помнит так мало с того момента, как соединил части Стигийской Тигриной печати. Все превратилось для него в мешанину безумия, в которой он не различал ничего. Он даже не запомнил, что Лань Чжань был с ним в пещере на Луанцзан, и никогда не узнал бы об этом, если бы Лань Сичэнь ему не рассказал, а теперь… Он ведь знал, что Лань Чжань был ранен тогда. Знал, знал, знал… Как он мог об этом забыть, как он мог не понимать, как?.. – Лань Чжань, я… Это не было дурным сном. Это было воспоминаниями. – Вэй Ин, – голос Лань Чжаня такой же встревоженный, как и его слишком крепкие объятия. – Я здоров. Все это уже неважно. Вэй Ина от пяток до самой макушки наполняет мелкая внутренняя дрожь, она сжимает его, оплетает горло и грудь. Как Лань Чжань может так говорить? Как он смеет так говорить, так относиться к себе и своим ранам? – Это я сделал?.. – Вэй Ин… Голос Вэй Ина садится, он хрипит: – Пожалуйста. Он не уверен, о чем просит. Ему так тяжело и страшно, и он просто хочет, чтобы стало легче, и потому жмется к Лань Чжаню, прячет лицо у него на груди. Понимая, что заслужил гораздо худшего, чем какое-то дурацкое чувство вины, которое все равно не способно ничего исправить. Какое он имеет право заставлять Лань Чжаня себя успокаивать, когда это не Лань Чжань – причина его бессчетных шрамов? Когда Лань Чжань, истекая кровью от его, Вэй Ина, удара, его же и выносил с поля боя, а потом его же защищал, а потом за него же сам чуть не погиб… И ждал, ждал, ждал. Так долго ждал. Но Лань Чжань с ним рядом. Лань Чжань, который должен держаться от него как можно дальше, но который почему-то баюкает его в своих руках как любимого ребенка. Вэй Ину хочется выть. У него не было времени оплакать сестру. Он не просил прощения у Лань Чжаня. Он столько всего совершил. Он… – Я рядом с тобой, – выдыхает Лань Чжань ему в волосы, и Вэй Ин как будто издалека слышит свой безобразный всхлип. Слезы текут по его лицу. Он снова на коленях в ледяной грязи, он снова ошибается и теряет-теряет-теряет, он снова причиняет родным людям только смерть и боль и не знает, как с этим жить. Ему так невыносимо, так немыслимо плохо. А руки мужа родные и теплые, стук его сердца уверенный и ритмичный, его голос низкий и ласковый, хоть Вэй Ин и не способен разобрать слов. Лань Чжань просто с ним, обнимает его, любит его, дает ему время. Бархат его голоса окутывает Вэй Ина, оборачивает, согревает. Лань Чжань мурлычет рядом с его ухом колыбельную, и Вэй Ин не понимает ни слова, но ему это нужно. Лань Чжань тихо поет ему, пока Вэй Ин тихо плачет, прижавшись к его груди, и это длится минуты, часы, целую вечность. Затихая, Вэй Ин обессилен и разбит. Тогда Лань Чжань осторожно натягивает на них одеяло, укрывает Вэй Ина, гладит его горящую спину и снова шепчет, что он рядом. – Засыпай, Вэй Ин. Я буду с тобой, когда ты проснешься. Спи. И Вэй Ин засыпает.