боги не знают

и он чувствует, как Лондон горячим пеплом оседает в его руках, заламывая пальцы, вдохнув холодный воздух, пытаясь воспеть то, что пылало внутри разрушительным огнём, оно отразилось впотьмах, когда Джим впервые ощутил, как прикасается смерть: зыбью мертвой Темзы, свернувшейся кровью, распятым богом, слезами первых убийств и нарушениями внутренних систем, и его желания, бродившие разум, что были пороком, стали главной составляющей из замен. тонкие шлейфы спирта, жженого металла, пота и боли, саднили под языком, скручиваясь горечью где-то глубоко внутри, он замирает и видя дрожащие окровавленные ладони, делая глубокий вдох, шипит: «говори…», «говори…» повторяется мотивом с сухих обескровленных губ, что фальшивят словами: «это всего лишь зацепка…» - Джим, - но тот лишь пытается выровнять сбившийся стук… стук… того, что, казалось, избранное «инферно»… - Джим, расскажи мне, как это - быть ушедшим? - На той стороне лишь тьма… - шепчет сорванный голос. - Значит я стану… как ты - забытым, но бессмертным… - И не мечтай… возомнил в себе божий комплекс… хватило одной лишь осечки и перенаправления цели, Джим так привык видеть знакомую смерть в блеске стальных зрачков, что не заметил, как заполнила глубокие щели кровь стихающих позади кошачьих шагов, как окрасилась тигриная шерсть в алость восточных вод, протекающих в истоках песков, войны - и третьего мира, что через (не)дрогнувший прицел, ждал восход, как ждал отсчета, кто был уязвимостью Ахилла, что держал пальцы на пульсе, нашептывая: «это должен быть я, Моран, какой был приказ? давно бы запомнил за эти годы…» полковник лишь чувствовал в горячих далеких песках капли дождя и как зацвели в чужих руках Индийские небосводы… а боги не знают, что значит - остаться в живых, не знают как истомляет смерть дышащая полой грудью, когда обесточено… не знают, что от ножевых - не самое страшное, страшнее давиться мутью, где-то в заброшенных домах, что пропитали плесень, грязь от воров, сырость, но сегодня и чей-то конец, и весь мир оказался таким отчужденным и слишком тесным, но верующим суждено возносить на себя венец. - Джим… - застревает шрапнелью, и скованность горла, не может ответить, лишь молча принимает тонкости острия, что вонзилось: «это просто издержка. проваленная работа», и немым «нет» он закрывает его глаза… он слушает как говорит Лондон и раскрывает веки, в этом шуме вещей, что теперь - больная привычка, прошлое - любимая сказка о несуществующем человеке(?), и это стало давно для него решением и правильной отмычкой. боги не знают, что значит - остаться навеки пустым, боги не знают как холодна в пальцах сырая земля, и Лондон, падающим пеплом, оставляет лишь плотный дым, и шепчет тьме, на той стороне: «теперь ты - это я»…