'tis the damn season

“...мы с женой застряли в пробке по пути из Лондона домой в Мидлсбро в ужасную метель. Я смотрел на других водителей, оказавшихся в том же положении, и слова появились сами собой: “Возвращаюсь домой на Рождество…” Когда в окна засветили фонари, я начал записывать остальные строчки. Так и появилась эта песня.” – рассказывает Крис Ри в интервью для The Guardian. Мы же желаем вам праздничного настроения и удачной дороги, друзья. И, специально для наших слушателей, прямо сейчас Крис Ри – “Возвращаюсь домой на Рождество” на Радио One…” Донхек тоже едет домой, в свой родной город – Ванкувер. Ему немного хочется спать после раннего рейса. За окном темно, тучи и пасмурно, а еще очень холодно, намного холоднее, чем было в Лос-Анджелесе. Его отец за рулем мягко улыбается через зеркало. Они проезжают по знакомым Донхеку улицам, и его накрывает тоска, когда он замечает маленькие изменения, произошедшие с городом, пока его не было. Три года – это вам не шутки: на углу шестнадцатого авеню открылось новое кафе, тот красивый особняк на улице Корнелия наконец-то достроили, а их любимый с… его любимый магазин комиксов, оказывается, закрылся. Горечь подкатывает к горлу, и он закрывает глаза, опираясь головой о дверное стекло. – Сынок, – голос отца выводит его из временного забвения, когда они заворачивают на свою улицу, – ты только не пререкайся с мамой, хорошо? Ты давно не приезжал, ты же знаешь, она волнуется. Донхек вздыхает, ничего не отвечая. “...А сейчас о погоде: в праздничные дни в Ванкувере ожидается…” Он захлопывает дверь машины, поднимая глаза на собственный дом. Как же давно его здесь не было! Странное чувство пробрало до костей, захотелось развернуться и убежать, но, снова вздохнув, он идет открывать дверь. – Хэчани! – восторженно кричит его мать, обнимая прямо у порога, окутывая теплым воздухом и своими резкими цветочными духами, – Как доехал? Не замерз? Все в порядке? – Да, все хорошо, – он огляделся вокруг – дома тоже все чуть-чуть изменилось: из гостинной виднелась часть нового ковра, другая картина над лестницей, старая ему нравилась больше, а еще они почему-то убрали большое зеркало из прихожей, наверное, мама все-таки забрала его себе в гардеробную. Везде были маленькие рождественские украшения: миниатюрные ёлочки, колокольчики и эльфы, и, конечно, Санта в санях, запряженных оленями. – Я пойду, отнесу вещи в свою спальню, – говорит он, подхватывая занесенный отцом чемодан, и быстро поднимается по лестнице. – Только зашел домой и сразу в свою комнату, – ворчит мать с первого этажа, как всегда думая, что он не услышит. – У него был трехчасовой перелет и два спектакля перед этим вечером, дай ему немного времени отдохнуть… Донхек закрывает дверь и прислоняется к ней спиной, выдыхая. Его комната в утреннем синем свете все та же, оставленная нетронутой, как будто он и не уезжал никуда далеко и надолго. Все тот же плакат Майкла Джексона над кроватью, те же фотографии на стене, те же книги со стихами на рабочем столе, которые… которые он так и не вернул. И никаких праздничных украшений. Внутри появляется щемящее чувство, словно он действительно попал в прошлое. У него щиплет в глазах, и очень хочется плакать. Но сейчас совсем не время, и родители ждут его внизу. Он стискивает зубы, пересиливая себя, и достает из комода домашнюю одежду. Скользя по кафельному полу в своих полосатых рождественских носках и старой пижаме, Донхек достает из шкафчика кухонного гарнитура коробку со своими любимыми шоколадными хлопьями. Он заливает их молоком, усаживаясь за барную стойку, что отделяла гостиную от столовой. Всё точно так же, как раньше, когда он завтракал перед школой в обычный учебный день. – Ну вот! А я собиралась готовить твоё любимое кимчи-чиге! – расстроенно начинает его мама. Не то чтобы она все равно его приготовит.   – Мм, прибавь, пожалуйста, – кричит с набитым ртом Донхек отцу, что прилег в углу их мягкого кожаного дивана, включив телевизор. “... в Ванкувере ожидается понижение температуры до 7-10 градусов ниже нуля. Также ожидаются обильные осадки в виде сильного снегопада. В некоторых районах возможны метели и усиление ветра до 15-20 метров в секунду. Часть дорог могут перекрыть в связи с ухудшением видимости. Самый пик непогоды придётся к концу недели – на Рождественские выходные…”   Снег и правда пошел на следующий день. Крупные хлопья падали с серого неба, покрывая уже лежавший снег новым пушистым слоем. Он приятно хрустел под ботинками, когда Донхек подходил к гаражу, в котором стояла его старая машина – шевроле пикап, что за свой оранжевый цвет была прозвана Мандаринкой. Он осторожно провел рукой по металлу, тот оставлял холод и пыль на его пальцах, снова напоминая о прошлом. Внутри, под зеркалом, висела ёлочка, удушливый запах которой уже давно должен был выветриться, но отчего-то цитрусы и корица продолжали витать в воздухе. По старой привычке нажав кнопку проигрывателя, Донхек вздрогнул, услышав первые звуки начавшейся песни SHINee – From Now On. Сразу же выключив, он глянул на бардачок, там лежали остальные диски SHINee и EXO, сборник лучших песен Майкла Джексона и парочка дисков Бибера, тоже не возвращенных владельцу, – он обычно не слушал радио. Продолжая ехать в тишине по городу, что с каждой минутой все больше начинал напоминать стеклянный шар с глицерином и белой снежной крошкой, которая так волшебно оседала на мило раскрашенные домики, он с трудом признает, что скучал. Донхек не любил зиму, не любил мокрые сапоги, не любил покрытый ледяной коркой асфальт, не любил, как мёрзнут щеки в мороз, не любил кашу из грязи и тающего от хлорида кальция снега. Но он скучал. Скучал по этому холодному городу, по былым временам, когда мама возила его по этой дороге в школу, по мюзиклам, что они ставили с одноклассниками, по этой рождественской суете вокруг, по ёлкам, по… по чужим теплым варежкам, по чужому длинному полосатому шарфу, очкам в черной оправе и дурацкому смеху. Он скучал по нему. Раньше они вместе катались по этим дорогам, периодически останавливаясь на парковке за торговым центром. Греясь в тепле от печки внутри машины, они ели бургеры и картошку на вынос, слушая музыку. Он писал свои стихи в помятом блокноте на коленке, а Донхек их читал, иногда добавляя мелодию, пропевая складные слова. Они вместе смеялись, немного боясь, что их руки соприкоснутся, стоит им одновременно потянуться за соусом. Только теперь это все в прошлом, где-то там далеко, за огромным расстоянием длиною в три года и шесть месяцев, если считать с выпускного. Все это осталось между страниц школьного альбома с фотографиями и забылось неотвеченными сообщениями в социальных сетях. Мокрый снег липнет на лобовое стекло, и дворники уже не справляются. Донхек паркуется и выходит из машины с щеткой в руках. Он ехал без цели, бездумно сворачивая на поворотах, и все равно остановился точно между церковью и школой, где они раньше учились. Раздается звонок с урока, и Донхек понимает, что это был последний учебный день перед рождественскими каникулами, когда дети, смеясь, выбегают из здания школы. Липкий снег тут же превращается в летящие во все стороны снежки, один из которых разбивается о капот машины, а другой ударяет ему в спину, заставляя обернуться. – Мистер Мун! Не ожидал такого поведения от вас! – с улыбкой произносит он. – Клянусь, это не я, – легко смеясь, отвечает его старый учитель пения. – Рад тебя видеть, Донхек! Как твои дела? Слышал, ты добился больших успехов в городе ангелов. – Да, так, сыграл в парочке мюзиклов, с кем не бывает! – он притворно пожимает плечами, – В театре Вилтерн, что в корейском квартале, там очень красиво. Акустика тоже хорошая, часто проводят инди-концерты. На которые он не ходит, но на которые так любит ходить его тамошний друг и по совместительству сосед по квартире – Ренджун. Он тоже актер и тоже замечательно поёт, только, в отличие от Донхека, хватается за любую возможность, явно наслаждаясь овациями после выступлений и вниманием к своей хрупкой натуре. Донхеку же от этой показной роскоши и фальшивых улыбок становится тошно. Совсем не так представлял он себе свою жизнь. Но, видимо, это всё, что предлагал ему Голливуд, ведь заполнить вечно скучающее, одинокое сердце ничем, кроме алкоголя и развлечений на одну ночь, ему было не под силу. И он чувствует вину, потому что для многих такая жизнь, ослепляющая блеском софитов и оглушающая звуком аплодисментов,  – мечта, и кто он такой, чтобы жаловаться о подобных вещах. – Хотел бы я попасть на одно из твоих выступлений снова! Такой голос, как у тебя, редко встречается. Я иногда показываю ученикам старые записи – говорю: “Вот он, Хэчан, сейчас на большой сцене, а раньше учился здесь.” – Хахах, что ж, это всё ваша заслуга. Не научили бы вы этот голос петь – ничего не вышло бы. Ходил бы тут у вас под окнами и горланил рождественские песни. – А ты все такой же плут, Донхеки! Как там миссис Ли, должно быть, очень счастлива? Она же так хотела, чтобы ты поехал туда учиться и выступать. Ох, мама была в полном восторге. Донхек опустил глаза. Кажется, его руками она исполняла свою мечту, просто повезло, что ему это тоже в каком-то роде нравилось. Он поднял взгляд, отвернувшись в сторону школьного крыльца, и замер, поднимая брови домиком, прикусывая губу. “Не может быть!” “Не может быть!” Минхен не мог поверить своим глазам. Закончив заполнять журналы и подписав обходные листы, он с облегченной душой выходил с работы. И чего он точно не ожидал, так это увидеть ярко оранжевую шевроле, наверное, единственную такую в их городе, которую невозможно не узнать, как и её владельца. И эта самая машина была припаркована на школьной стоянке точно рядом с его старым запачканным отцовским минивэном. Донхек? В городе? Минхен слегка медлит, поймав на себе чужой взгляд. Внутри все сжимается, пока они смотрят эти несколько долгих секунд друг на друга сквозь непрерывно падающий снег. Интересно, всё ли еще Донхек тот же парень, с которым они познакомились после игры школьной команды по баскетболу? Славное было время. Тогда они изо всех сил пытались найти моменты радости в серости будней, вместе катаясь по улицам этого старого города. Как, например, мимо того магазина комиксов в Уэст-энде, где они могли часами искать новые выпуски. Он, кстати, недавно закрылся. Или по той узкой улице с дорогими домами. Донхек вечно говорил, что когда разбогатеет, обязательно выкупит тот строящийся дом, что обязательно будет самым красивым во всем районе. Как же он был прав! А еще иногда ночью, по выходным, когда все ложились спать, Минхен заезжал за ним на своем стареньком минивэне. В темноте Донхек осторожно брал его за руку, и так, со сцепленными в замок пальцами, они уезжали загород, в небольшой домик в лесу, принадлежавший родителям Минхена. В их тайное убежище, которое, к слову, начало рушиться в прошлом году и этим летом пришлось его разобрать. Донхеку, с его золотистой кожей, не нравилась здешняя погода, зима и холод. Ему всегда хотелось уехать, уехать куда-нибудь подальше, убежать и спрятаться. Что они и сделали однажды, удрав с выпускного, только чтобы разозлить его мать. Она ведь всегда хотела, чтобы тот был безупречным и популярным. А Донхек, как назло, связался с таким ботаником, как Минхен. Разве можно было найти кого-то хуже, кто пишет стихи на полях тетрадок и носит очки с толстой черной оправой? Сейчас у Донхека новые, сияющие блеском города возможностей, друзья. Его мать, наверно, ужасно счастлива. И Минхен знает от общих знакомых и бывших одноклассников слухи и истории, что окружают завистливым шепотом чужое имя, ведь каждому хочется хотя бы немного такого же успеха, хотя бы часть такого таланта и хотя бы крупицу харизмы. И знает, что всё, что говорят, неправда. Он видит Донхека лишь изредка, сквозь небольшой экран телефона. Тот выглядит счастливым на фотографиях в социальных сетях, но в такие моменты всё равно кажется, что звезды в его глазах сверкали ярче здесь, в Ванкувере, на маленькой школьной сцене. И этот город оставался таким же, только потерял свои краски. Будто время перестало идти, и на часах стрелки не двигались вот уже почти как три года. Каждый день, каждый шаг, каждая улица – для Минхена всё было прежним. Город же продолжал жить дальше своей серой жизнью, только Донхека в нём не было. Но в каждом маленьком уголке все ещё оставалось напоминание о нём. Это всегда так больно – перестать общаться с человеком, но продолжать вспоминать хорошие моменты, проведенные вместе, и замечать, как чужая жизнь отпечаталась на тебе. Чужие слова, привычки и песни, словно забытые вещи, которые ты продолжаешь нести в маленьком кармашке своего рюкзака, совсем не помня, как они, вдруг такие нужные и ценные, стали частью тебя самого. Вспоминал ли Донхек о нём, хотя бы иногда? Потому что если когда-нибудь Донхек устанет быть тем, кого все знают, как Хэчан, то Минхен его ждёт. Всё еще ждёт. Только вот, всё ли еще это тот же Донхек, которого он когда-то знал, или, по крайней мере, ему казалось, что знал? – Ах, да, Марк теперь подрабатывает в школе, – поясняет мистер Мун, проследив за взглядом Донхека, – Что ж, было приятно встретить тебя спустя три года! До встречи! – Мне тоже. До свидания! И учитель поспешно уходит, не оставляя Донхеку другого выхода, кроме как встретиться с Минхеном лицом к лицу. Тот идет в своем старом длинном бело-коричневом полосатом шарфе и черном пальто, с деловой сумкой через плечо. Донхеку хочется рассмеяться, ведь Минхен – не Минхен без его шубы, цветных худи с капюшоном и свитеров. Это странно – видеть его таким взрослым. И эта мысль, словно невидимая игла, пронзила болью сердце. Минхен подходил все ближе, и Донхек только сейчас понял, что припарковал свою Мандаринку точно рядом с его минивэном. Он грустно поджал губы, сжимая ладонь в кулак. Он не знал, как поздороваться. Все слова, о которых он думал бессонными ночами, будто исчезли, а язык точно окаменел. Сказать просто “привет” было страшно, а “здравствуй” звучало слишком резко, они же вроде не далекие друг другу люди. Были, по крайней мере. – Здравствуй, Донхек, – начинает Минхен, и холод его фразы, казалось, замораживал выдыхаемый им теплый воздух, превращая его в мелкую ледяную крошку. – Марк! – с напускным удивлением, – Давно не виделись, – он так и не смог выговорить приветствие. – Да, – Минхен опустил глаза, – давно. – Вижу, ты здесь работаешь? – Донхек не знал, куда смотреть, поэтому его взгляд метался, как по треугольнику: чужие губы – руки – шарф. – Да, устроился вести английскую литературу у пятиклассников. Как твои спектакли? – Минхен, не переставая, глядел на него своими холодными глазами, за темнотой которых, казалось, не было ничего кроме пустоты. – Отлично, отыграл два последних мюзикла вечером перед приездом домой. Как родители? – Всё хорошо. Как твоя мама? – Как всегда, – грустно усмехнувшись, он продолжил, – Снег всё не прекращается, нужно быть осторожнее на дороге. – Да, обещают метели. Вот они, двое лучших друзей, ведут маленький разговор ни о чем, словно незнакомцы, двусложно отвечая на вопросы о погоде, работе и семье. Донхек чувствует, что Минхен настороже, и понимает почему. Ведь воспоминания о нем всё еще обжигают его глубоко в душе. Невысказанные слова повисают тяжелой тишиной, пока Минхен не решается, наконец, произнести их вслух: – Я ждал тебя, – он смотрит на Донхека, и тот опускает глаза на свои ботинки, под подошвами которых начинает таять снег. – Но я всё понимаю, правда. И, – он шмыгает носом от мороза или нет, – просто хотел сказать – удачи тебе! Марк, не прощаясь, просто садится в свою машину, громко хлопая дверцей. Её звук громом раздается у Донхека в голове, и минивэн скрывается за углом. Слезы брызгают из глаз, он прикрывает ладонью рот, сдерживая всхлип. Садясь за руль, он упирается в него локтями, пряча в руках лицо и начиная плакать сильнее. Окна запотевают от его горячего дыхания, но холод снаружи замораживает их, и они покрываются тонкой коркой льда. “Я должен был приехать.” – Джемин, подай омелу, пожалуйста, – просит Ренджун, стоя на стремянке около дверного проема в гостинной. Джемин, племянник режиссера их театра, был одним из ухажеров, с которым у Ренджуна было всё серьёзно. Ведь тот не пропустил ни одного выступления, каждый раз вручая розочку во время финальных аплодисментов. Вместе они заканчивали вешать венки из остролиста по периметру комнаты. Из-за плотного графика к концу года не было времени украсить квартиру перед праздником раньше 24 декабря. Как только омела была надежно закреплена, Джемин обнял Ренджуна за талию и оставил нежный поцелуй в уголке губ. Наблюдая за ними с дивана, Донхек думал, что омела – это последнее, что ему хотелось сейчас видеть. Он отвернулся, всматриваясь в окно. Там было голубое небо, довольно солнечно и свежо. На стёклах еле блестело отражение огоньков рождественских гирлянд, обмотанных вокруг искусственной ели, занимавшей почетное место в самом красивом углу комнаты. Только взгляд его, проходя сквозь объекты и расстояния, был направлен куда-то далеко-далеко. Будто только тело его, словно прибитое гвоздем к дивану, оставалось здесь, а душа улетала туда же, вслед за взгдядом. – Прекрати, – Ренджун закатывает глаза, подходя к нему. – Что? – Донхек вздыхает. – Хэчан, прекрати так вздыхать, сегодня сочельник, в конце концов! Ты же помнишь, кто сегодня придет на нашу вечеринку? Бён Бэкхён! Который после прошлого спектакля вообще-то хотел с тобой поговорить, сам знаешь о чем. Ты же хочешь главную роль в следующей постановке?!   Донхек ничего не ответил. Из-за этого расстроились все его планы. Его мать, когда услышала, что премьер их театра собирается прийти на вечеринку, устраиваемую Ренджуном у них дома, так вообще настояла, чтобы тот сдал билет на рождественский рейс, остался в ЛА и не переживал. Ведь ничего страшного не случится, если он один раз не приедет в Ванкувер на праздники, а вот возможности построить перспективные знакомства на дороге не валяются. Донхек нежно провел пальцем по экрану телефона и снова вздохнул. – Что ты вообще здесь делаешь? – Ренджун выхватил телефон из его рук и презрительно посмотрел на открытую в галерее фотографию. “Действительно, что я вообще здесь делаю…” – О боже, нет! – он укоризненно глянул ему в глаза. – Забудь про этого Марка! Тебя ждет большая сцена, а он скорее всего уже подцепил себе кого-нибудь в этом вашем Ванкувере! Все, хватит! Марш переодеваться! Скоро начнут приходить гости, а ты все еще в таком виде. Он тянет Донхека за руку, стягивая с дивана, и, упираясь ладонями в спину, толкает его по направлению в комнату. – Это для твоего же блага! – кричит Ренджун, захлопывая за ним дверь. На кровати лежала выглаженная рубашка цвета слоновой кости, отделанная блестящей золотой вышивкой. Донхек, взяв за плечики, рассматривал её, держа перед собой на вытянутых руках. Он задумался, слегка наклоняя голову. Ему не нравилось дома, и он убежал. А здесь было мило, и люди любили его. Он делал то, что ему нравилось, ему, правда, нравилось играть перед публикой вечерами. Только что-то было не так. В первую же ночь, смотря в окно на тысячи городских огней, он почувствовал, что словно оставил часть своей души там, в этом снежном холодном Ванкувере. Но отчего-то было так страшно вернуться. Последнее время они не разговаривали с Минхеном. Да, что там! Они вообще почти не общались с того момента, как Донхек уехал. Он сказал, что приедет к нему домой на Рождество, когда они переписывались несколько недель назад. Будет ли Минхен его ждать? Или, может, он действительно уже нашел себе кого-то, с кем провести этот день? Он со злости бросил рубашку на пол и начал перебирать вещи в своем шкафу. Обычно на Рождество у Минхена дома собирается вся их большая семья и несколько самых близких друзей. Его мама всегда говорила: “Ты можешь тоже прийти, как часть семьи, конечно. Ты же все-таки тоже Ли!” – и смеялась после этого, гладя Донхека по спине. Интересно, как они украсили свой огромный дом в этот раз? Почувствовал ли Минхен, что в этом году не было того, кто обычно помогает ему вешать гирлянду в его комнате? Донхек готов поклясться, что тот снова подарит маме свитер с глупой надписью, а его брат снова будет ругаться со своим парнем, и кузен опять опоздает. – Да где же этот блядский свитер! – рычит он себе под нос, выкидывая все кофты из ящика. Этот свитер, который Минхен подарил ему на прошлый новый год, точнее дал поносить, но так и не попросил вернуть, и Донхек оставил его себе. Пройдясь ногтями по пустому деревянному дну, он остановился. Слова мамы всплыли у него в голове: “Зачем тебе эти теплые вещи в Лос-Анджелесе, особенно этот свитер? Если там и будет холодно, возьмешь их, когда приедешь на Рождество.” Он, может, и убежал, но она продолжала управлять его жизнью. Как итог, свитер был там, а Донхек здесь. Он смахивает с ресниц слезу от досады, подбирая рубашку с пола. Сегодня его окружает так много людей, но это Рождество кажется таким одиноким. Весь вечер он задаётся одними и теми же вопросами. Хотя совсем недавно были времена, когда Донхек не гадал, как проводит время единственный человек, чья улыбка сияла ярче всех праздничных огней голливуда. –  Да, Хек должен приехать, – кричит Минхен своему брату, Тэёну, спускаясь по лестнице из комнаты. – Во сколько он подойдёт? – Не знаю, но он сказал, что будет здесь на Рождество, – он косится на входную дверь, сдерживая улыбку в сладком предвкушении. Висящая рядом омела заставляет его щеки слегка покраснеть. Минхен прокручивал у себя в голове чужие слова, представляя, как дверь сейчас распахнется, и Донхек со своей нахальной улыбкой ворвется в нее, крича: “Хей! Марк! Это я!” И Минхен бы был так счастлив, словно тысячи маленьких звезд выстроились в единый ряд, мерцая в его груди. Они не виделись почти шесть месяцев. Почти шесть месяцев без взгляда шоколадных глаз, задумавших очередную шалость, без мягкого голоса, подпевающего каждой играющей в машине песне, без чужих рук, хватающих за локоть на резких поворотах на светофоре. Только пустующее пассажирское кресло. За это время Минхен понял, что на самом деле значило иметь Донхека рядом с собой. Ему хотелось так много всего сказать, но они почти не общались друг с другом. К тому же, это был совсем не телефонный разговор. У Донхека, или, как его все называют в ЛА, у Хэчана, была там новая жизнь, полная удивительных, прекрасных вещей, он был уверен, по-другому и быть не могло. И если это то, чего Донхек хотел, если это была его мечта, то Минхен желал ему самого лучшего и удачи. Даже если его собственной мечтой было, чтобы они были вместе. И сегодня, пусть на короткое время, она могла исполниться. Время шло, секунда за секундой тикала в голове у Минхена, словно гирлянда сменяла один цвет на другой. Он не знал чем себя занять. На кухне он был особо не помощник, к тому же, там и без него хватало рук. Подрабатывать на их ёлочном базаре не было смысла – он закрыт, ведь уже через несколько часов весь товар станет никому ненужными высыхающими ветками, годными лишь для топки каминов. Как дурак, он выглядывал нетерпеливо в окно, слоняясь по дому в поисках хоть чего-нибудь, и то и дело проходил мимо входной двери. Когда в очередной раз Минхен оказался на кухне, жена папиного брата вручила ему рождественскую скатерть и салфетки со словами: – Иди накрой стол в столовой, дорогой. Что-то ты выглядишь встревоженным, это из-за твоего друга? – она жалостливо улыбнулась. – Да, он говорил, что приедет, – их большие старинные часы в гостиной пробили три часа дня. – Не переживай, сегодня ведь Рождество. Всё будет хорошо. Хотелось бы ему в это верить, думает Минхен, поправляя уголки скатерти. Но вот он слышит, как открывается входная дверь, и скорее выбегает из комнаты. Застыв на секунду, он делает усилие, чтобы скрыть свое разочарование тем, что это не тот, кого он ждал. – Джонни! – кричит он, обнимая его за мокрую от снега куртку. – Марк! Рад тебя видеть! – смеется в ответ Джонни, бывший одноклассник Тэёна. – Эй, отойди от него, – шутливо толкает Минхена в бок его старший брат, – он в первую очередь мой друг, а не твой! – В первую очередь мой друг – это он, а не ты, – тыкает Джонни пальцем в грудь Тэёну, – старшинство здесь ничего не решает, понятно! – и они тоже обнимаются. – Ты скоро там? – выглядывая за дверь, спрашивает он у кого-то. – Я в этом году не один, – сообщает он, загадочно улыбаясь. Приводить на праздники своих “плюс один” в их семейном кругу только поощрялось, ведь чем больше, тем веселее, правда? Парень с кошачьим взглядом и с огромным количеством пакетов в руках появляется на пороге, стуча сапогами по ковру, сбивая с них снег. – Тэн! – вскрикивает Тэён, обнимая второго гостя. – Господи, сколько мы не виделись? Два года? О, боже! – и убегает, не дождавшись ответа, обратно на кухню к своему парню. – Доён! Не поверишь, кого привез Джонни… – Вы, кажется, никогда не виделись? Тэн учился с Тэёном в колледже в Монреале, – поясняет Джонни. – Марк? Не смотри на меня так, – Тэн закатывает глаза, усмехаясь перед остолбеневшим перед ним Минхеном, – держи лучше пакеты, отнеси их под елку! Минхен резко стёр удивление со своего лица, послушно отправляясь в гостиную. Одинокое чувство скрипящими шагами по снегу подбиралось все ближе. Кажется, сегодня все приехали со своими парами. Он обернулся. Из другой комнаты послышался веселый смех остальных. На часах стрелки показывали половину четвертого. – Хэй, дружок, как дела? – Джонни усаживается на соседнее кресло перед трескающим поленьями камином, на котором по традиции висели рождественские сапожки. – В порядке, – Минхен обнимает свои колени, укладывая голову на спинку кресла. Пламя огня его совсем не успокаивало. – Ты не выглядишь, как “в порядке”, – тот наклоняется ближе, опираясь на согнутую в локте руку. Минхен вздыхает, пожимая плечами. – Донхек… Он говорил, что приедет сегодня… – Донхек? Как у него дела? Лос-Анджелес, Голливуд, все дела, а? – спрашивает Джонни, выгибая бровь. – Ага.., – он замолкает на секунду, – Не знаю, если честно. Мы мало общаемся сейчас. Джонни протяжно кивает, запрокидывая голову в понимающем жесте. – А как твои стихи? Тэён говорил, тебе предлагали издать сборник? – Да, вот только последние полгода.., – Минхен сдвигает очки на лоб, проводя ладонями по лицу и снова вздыхая, – с ними как-то не очень… Весь оставшийся вечер ему было совсем не очень. Он ходил словно тень и, как казалось, портил окружающим рождественское настроение своим грустным лицом. Все смотрели с сочувствующими улыбками, еще больше раздражая его. Они, родственники и друзья, шныряли по дому, в духовке дожаривался гусь в окружении яблок под кленовым сиропом, шампанское стояло в сугробе на улице за неимением места в холодильнике, и гирлянды зажглись, стоило праздничным сумеркам опуститься над Ванкувером. Была уже половина девятого. А Донхека всё не было. И Минхен почти перестал ждать. Уже не хотелось ничего праздновать, просто запереться бы в своей комнате и не видеть никого. – Хей, Минхен! – он оборачивается, пойманный на лестнице по пути в ванну, – Что на счет Донхека, накрывать ему на стол? – осторожно спрашивает Доён, держа в руках тарелки, будто чувствуя, что что-то не так. – Он сказал, что приедет, – он уже и сам не верит своим словам. Как вдруг дверь распахивается, запуская холодный воздух и снежинки, вдыхая каплю надежды. – Хей! Простите, что опоздал, – смеется раскрасневшийся от мороза Джено, двоюродный брат Минхена, – опять. И словно в замедленной съемке, все вокруг начинают смеяться вместе с ним, на фоне в гостинной заканчивается “Реальная любовь”, их мама кричит, что пора к столу. Только в темноте спальни, на минхеновой кровати, лежит красиво упакованный подарок. Который пролежит всю ночь, так и не распечатанный человеком, чье имя аккуратно выведено после слова “любимому”. – Счастливого Рождества! – все вокруг радостно кричат, ударяя со звоном стаканы шипучего шампанского. Внутри у Минхена все рушится, заваливая бетонными глыбами чувства и протыкая сердце торчащей толстой металлической проволокой. Горячими слезами наполняются его глаза, когда в окружении всех этих счастливых людей, он осознает, что человек, который значил для него больше всего остального на свете, единственный, кто не пришел. “...побывать в объятьях любимого человека, словно оказаться на ферме рождественских ёлок, где сбываются все мечты. И на этих праздничных выходных все влюбленные должны быть вместе! Дорогие друзья, Тэйлор Свифт и её песня “Ферма рождественских ёлок” на Радио One…” Белые сугробы снега и высокие, покрытые инеем темно-зеленые, почти синие сосны проносятся мимо. Донхек смотрит на них в окно с заднего сиденья машины. Они тоже едут за ёлкой. 22 декабря, кто-то скажет, что уже поздно и смысла покупать нет совсем, но родители ждали его приезда, чтобы нарядить ее вместе. А еще мама не любит, что иголки быстро осыпаются, и, если поставить раньше, то ёлка быстро станет слишком колючей, и этот чудесный запах выветрится задолго до наступления Рождества. Донхек не хотел ехать. Он слышал учащенный звук биения сердца в ушах – боялся встретиться снова с Минхеном. Но ему так хотелось снова увидеть его! Он знал, что тот точно будет сейчас там, на их семейном ёлочном базаре. Он помнил, как они вдвоем раньше носились между зелеными рядами, как он прятался от Минхена, как толкал его на кучу веток и убегал, и как тот потом в отместку сваливал его с ног, утягивая за собой в сугроб. Ему хотелось хотя бы на минуту снова оказаться в том времени. Они выехали загород, приближаясь к началу леса, совсем на окраине города. Из-за поворота открывался вид на большой двухэтажный дом-особняк с террасой и крыльцом, весь украшенный гирляндами, с вырезанными бумажными ангелочками и снежинками на окнах. Во дворе стояли снеговики с ведрами на головах и в шарфах и варежках. Настоящий рождественский рай. Который они проезжают мимо, заворачивая чуть дальше, заезжая за сетчатый забор и останавливаясь у небольшого домика. На зеленой табличке буквами из бело-красного леденца было написано “Базар рождественских ёлок”. Дедушка Минхена выкупил этот небольшой бизнес по продаже вечнозеленых вместе с домом, когда переехал из Кореи в Канаду. На небольшой парковке стояло еще несколько машин, и у одной из них Марк помогал кому-то закрепить ёлку на крыше. У него на руках рабочие перчатки, развязанная шапка-ушанка на голове и несколько свитеров, поверх которых надет рождественско-красный с какой-то глупой надписью, и зеленый комбинезон. Он улыбается и смеется с покупателями, жмет мужчине руку и оборачивается. Стоило увидеть Донхека, и его взгляд тут же меняется. Он отводит глаза, и сворачивает за угол домика, туда, где лежали рабочие принадлежности. Донхеку становится душно, он сглатывает, и расстегивает куртку наполовину. Минхенов свитер под ней, заряженный статическим электричеством, готов испепелить его током в любую секунду. Они проходят по рядам между ёлок, поднимая почти каждую и рассматривая со всех сторон. Его матери, конечно, никая не нравится, нужно же выбрать самую лучшую. Донхек плетется вслед за родителями, изредка поддакивая, что "вот эта вроде ничего". К единогласному решению они все равно не приходят, и его отец, словно чуявший все это время что-то неладное, заприметив Марка неподалеку кричит: – Хей, Минхен! Можешь помочь нам, пожалуйста, определиться с выбором? Тот, конечно, не может отказать и подходит. – Покажешь Донхеку, пускай он выберет ту, которая ему понравится. А мы пока посмотрим украшения в магазине. Ты не замерзла, дорогая? – взяв под локоть миссис Ли, отец уводит ее с собой раньше, чем она успевает возразить. Минхен взглянул на Донхека отстраненно, будто издалека. Будто бы в глубине, за глазами у него было что-то еще, что он изо всех сил старался спрятать. Он посмотрел ниже и остановился на донхековом свитере. И на долю секунды то, что он так сильно скрывал, показалось наружу: слегка дрогнула бровь, чуть сжались губы. Что-то теплое вырвалось, освободилось, добралось до поверхности. – Пойдем к концу ряда, там должны быть подходящие ёлки, – как ни в чем не бывало говорит он, возвращая на лицо холодную уверенность. Они держались рядом друг с другом, но сохраняли дистанцию, не решаясь преодолеть этот невидимый барьер между ними. Донхек огляделся. Здесь необычно тихо и немноголюдно. – Что-то твоего отца не видно и остальных, – наконец замечает он. – Все уехали к Тэёну в Монреаль справлять Рождество там, – просто отвечает Минхен, – он недавно сыграл свадьбу. – О, они с Доёном все-таки поженились? – так странно было осознавать, как быстро идет чужая жизнь, когда не являешься ее частью. – Да, этим летом. – Рад за них, – Донхек грустно улыбается, – а ты чего не поехал? Марк хмыкает, и складывает губы в тонкую полоску. Спустя три года, он, как дурак, всё ещё верил в чудо. Злой, разочарованный и опустошенный. Знающий, что у Донхека не было никаких оправданий, когда он позвонил на следующий день после того самого Рождества, сказав лишь: "Мне жаль, у меня не получилось приехать". Вот только в его голосе, Минхен слышал, было такое же сожаление, которое испытывал и он сам. Поэтому Минхен ждал, надеялся и ждал, что, возможно, когда-нибудь его мечта всё-таки сбудется. – А кто ёлки-то продавать будет? – Хах, действительно, – Донхек опустил голову. Пока что их диалог напоминал ему гирлянду в том режиме, когда она сначала медленно загорается, а потом гаснет. Он поежился. – Зима здесь, должно быть, холодная для тебя, – подмечает Минхен, – после Лос-Анджелеса, – вспоминая начало любимой донхековой фразы из фильма, который они пересматривали вместе каждый год. Раньше. – Там также дождливо сейчас, как и в Сиэтле, – тот ловит его на слове. "Неспящие в Сиэтле". – Думаю, мне достаточно повезло, ведь у меня есть теплые воспоминания. Однажды, лишь однажды Донхек уговорил Минхена убежать по-настоящему. – До Сиэтла всего около трех часов на машине, может, уедем? И они просто сели и поехали, оставляя позади всё, что держало их, всё что мешало. Они ехали туда, где могли быть вдвоём, где не было никого, кто мог бы остановить их. "Не оглядывайтесь!" – кричали пустые билборды им вслед. Он все еще помнит, как огни фонарей слепили в глаза и как от света машин впереди краснели щеки, а ещё от мысли, как он поцелует Минхена в полночь, в чужом городе под омелой. И тогда, может быть, у него будет причина никуда не убегать больше. – Дай мне ключи, я припаркую машину, – кричит Донхек и ловит их за резинового тигренка – брелок, что он подарил Минхену на следующий день их знакомства еще несколько лет назад. Оставив минивэн, он заходит в дайнер рядом с заправкой, где они остановились. Он видит взгляд Минхена, что держал у уха только что включенный телефон, стоя рядом с розеткой для зарядки. "Это мой отец," – показывает он одними губами, – "твоя мать звонила ему". Они даже не успели пересечь границу. Донхек утыкается носом в чужой свитер, и Минхен кладет ему руку на спину. Из динамика слышен голос, настойчиво читающий нотации, "возвращайтесь немедленно", а потом гудки сброшенной трубки. – Я не хочу домой, – Донхек протирает мокрые глаза. – Ты можешь остаться у нас, мы все равно вернемся поздно. Снег с дождем начинается, быстро ехать опасно. К тому же, завтра новый год, – донхекова мама не любила Минхена, а после этого, должно быть, совсем возненавидит. "Зима должна быть холодной для тех, у кого нет теплых воспоминаний." Иногда Донхеку кажется, что он помнит тот день и следующее утро слишком хорошо. Они доходят до самого дальнего ряда, Марк берет верхнюю ёлку и говорит: – У вас дома не слишком высокие потолки, вот эта достаточно пушистая и не очень высокая, думаю, подойдет. Что скажешь? А вот Минхен, кажется, вдруг позабыл обо всем, что было. Он слегка улыбается, смотря на Донхека, покручивая ёлку, показывая с разных сторон. Тот хочет расплакаться, понимая, как сильно он скучал по этой улыбке. – Она идеальная. О, как же много он потерял в тот день. – Можешь пойти сказать своему отцу, что я иду упаковывать. Донхеку хочется кусать локти от досады и злости на себя самого, смотря Минхену вслед. Когда он приоткрывает дверь в магазинчик, колокольчики над ней звонко оповещают о нем. За прилавком стоят кассиры – два подростка, которые выглядят так мило с их цветными волосами. Голубой и сиреневый, словно они сами – ёлочные шары. Сюда все время приглашали подрабатывать школьников. Те неловко смеются, и их взгляды... Они с Минхеном были точно такими же когда-то. Передрузьями-недовлюбленными. – Пап, ёлка готова. Выйдя из магазина, его отец расплачивается. Минхен снимает перчатки, пересчитывая деньги, и складывает купюры в нагрудный карман своего комбинезона. Оставляет ёлку у машины и уходит, заворачивая за угол. У Донхека руки дрожат, и он срывается с места, догоняя Минхена. Он подбегает к нему, обнимая со спины, отчаянно прижимаясь. Запах апельсиновой цедры и корицы. “Этот дурак никогда не мог подобрать себе нормальный парфюм!” И шепотом, почти в ухо говорит: – Пожалуйста, хотя бы, хотя бы просто на этих чертовых праздниках, пусть всё будет как раньше. Пожалуйста. Я так скучал по тебе, Минхен, правда. – Я скучал по тебе тоже, Хекки, – он разворачивается и берет его руки в свои, – Только как раньше уже не получится, прости. Донхек отпускает чужие горячие ладони и еле слышно усмехается. – Что ж, кажется, мы квиты, – произносит он тихо и кривит улыбку, – Я.. Мне стоит пойти помочь отцу. Я был рад увидеть тебя снова. Пока, Минхен! И Донхек уходит. Марк вздыхает и сжимает до белого губы, ведя с собой внутреннюю борьбу. Он был готов отпустить и забыть все эти годы, что они не виделись, только он не хочет "как раньше". Раньше границы их отношений были настолько расплывчаты, что было трудно сказать, они просто друзья или же… Сейчас он хочет Донхека рядом с собой, как брелок на ключах от машины, как фотографию в бумажнике, как его майку, свисающую с двери, и.. “..как раньше уже не получится, но мы могли бы начать все сначала…” Скорее вернувшись к входу, Минхен видит лишь уезжающую вдалеке машину. Донхек лежал в темноте своей закрытой комнаты, свернувшись на кровати, и дрожал, впиваясь пальцами в пряжу свитера. Из распахнутого настежь окна залетал снег, кружась и оседая на одеяле, а потом медленно-медленно таял. Он не мог закричать, и поэтому, чтобы справиться с болью, ему оставалось только кусать губы, вытирая свое мокрое от слёз лицо. Ничего не случится, если один раз ты промолчишь. Ничего не случится, если один раз ты не напишешь первым. Ничего не случится, если один раз ты не приедешь. Он следовал за своим страхом, словно ехал на машине по скользкому асфальту, игнорируя все предупреждающие дорожные знаки. Только сейчас, на полной скорости вылетев на обочину, он заметил, как маленький страх рассказать о своих чувствах превратился в кошмар, разрушивший всю его жизнь. Теперь, после череды ошибочных выборов и неправильных поворотов, он смог увидеть, что происходит в итоге, когда лжешь самому себе. Телефон разрывался от поздравлений его, так называемых, друзей. Там везде Рождество, а Донхек не может перестать плакать, чтобы выйти из собственной спальни. Номер единственного человека, которому хотелось позвонить, он знал наизусть. Только это не помогло, когда он не позвонил Минхену в его день рождения. Ни разу за эти три года. Так что вряд ли тот возьмёт трубку. Но он был единственным человеком, кто мог его успокоить. Донхек все еще помнил ту сентябрьскую ночь, когда он в слезах позвонил Минхену. Как тот приехал к нему. И, сидя в машине, он мягко держал Донхека за руки, позволяя просто дышать. Он был рядом, позволяя быть уязвимым, показывая свою треснувшую скорлупу. Минхен аккуратно поглаживал по спине и нежно проводил пальцами по голове, перебирая волосы. Донхек опирался подбородком о его плечо, прислонившись своим виском к минхенову. И было так спокойно, словно ничего вокруг, кроме них, не существовало. Они сидели на заднем сидении минивэна. В окна барабанил моросивший дождь. Было очень темно, только блеск отражающегося света фонарей в каплях на стеклах. Минхен обнимал его очень долго, не отпуская, пока дыхание Донхека не выровнялось. Донхек, задыхаясь от слез, мечтает хотя бы раз снова оказаться в этих объятиях. – Хэчани! К столу! Ты идешь? – стучится мама в его комнату. Из-под светлой щели внизу двери пахнет рождественской индейкой по ее оригинальному рецепту. – Всё в порядке? Он задерживает дыхание, чтобы постараться ровно произнести: – Да, сейчас, – только это еще одна ложь. С первого этажа доносятся голоса героев какого-то фильма: “... – Понимаешь, это я во всем виноват, но сейчас не об этом. Ты позвони ему, а? Я тебя прошу, а то Рождество, а он там совсем один.. – Понимаете, там Рождество, а он там совсем один… – Что? – Ну, я же вам говорю! Алекс! Он там совсем один в Лондоне… Дайте, пожалуйста, телефон...” Минхен. Точно, Минхен же там совсем один. Донхек подрывается с кровати, выбегая из комнаты, чуть не сбив свою маму на лестнице. – Донхек! Ты куда? Он накидывает куртку на плечи, хватает рюкзак и ключи от машины с полки. Открывает дверь, и порыв ветра со свистом врывается в комнату. “Туда, куда должен был приехать еще три года назад.” – К Минхену. – Зачем?! Ты с ума сошел?! Это опасно! Все дороги занесло! Ты же просто не доедешь! – Сегодня Рождество – нет ничего невозможного! – он отпускает дверь, и она громко захлопывается от сквозняка. – Хэчан, не делай глупостей! – но он её больше не слышит. Он поворачивает ключ зажигания, вдыхая промерзший воздух ледяной машины, и едет в пустоту. Желтым от фар светятся снежинки и липнут к стеклу, заслоняя обзор. Донхек решает сделать хотя бы один правильный выбор в своей жизни – поехать по этому почти занесенному снегом пути. Эта дорога, он знает на ней каждый поворот и каждый дом, но он никогда не ездил по ней сам. Обычно это Минхен приезжал за ним на своем минивене, шины которого всегда были покрыты слоем грязи от постоянных поездок в город из загорода и обратно. Донхек никогда не пачкал свою оранжевую Мандаринку, не проезжал по объездным дорогам вокруг Ванкувера. Но только эта дорога всегда вела его домой, и эта же дорога всегда вела к Минхену. Яркая вспышка света от встречной машины слепит ему глаза, и его бросает в холодный пот от ужасного осознания. Что если тот сейчас вовсе не один? Он же сказал, что как раньше уже не получится… Что если он так и не простит Донхека? Со всей силы вжимаясь в педаль тормоза, он резко останавливается, со скрежетом проходясь шинами по асфальту. Слезы текут у него из глаз бесконечным потоком. Как глупо было так уезжать! Он проклинает себя за все, за то, что оставил Минхена, за то, что не приехал, не позвонил, перестал писать. Как мог он бросить самое ценное в его жизни?! И разве можно надеяться сейчас вернуть то, что было, лишь на эти чертовы праздники?! Но если он не попытается исправить всё прямо сейчас, то будет жалеть об этом до конца своей жизни. Он вытирает лицо тыльной стороной ладони и снова давит на газ. Один звонок, и три стука в дверь. Горит лишь одно окно – крайнее справа – это комната Минхена, Донхек помнит. Он замирает в ожидании, подвешенный, словно елочная игрушка. Сплошная тишина, и только через минуту глухие шаги по ту сторону двери. Со щелчком она открывается, и Минхен тоже застывает на пороге, стоя в своей старой теплой розовой пижаме. – Я, – Донхек всхлипывает, проглатывая остатки своей гордости, – прости меня за ту ночь. Вот он я, стою перед тобой в Рождество, и я должен был это сделать еще три года назад, я знаю. Я понял, что ошибся, как только уехал, помнишь, как ты меня провожал? – он невесело хмыкает, сводя брови и поджимая губы. – Вся это свобода – ничего не значит, если всё своё время я только и делаю, что скучаю по тебе. Я бы все отдал, чтобы вернуться в прошлое и всё изменить. Но я не могу… И я пойму, если ты меня не простил. Но если ты позволишь мне, в этот раз, я буду любить тебя… Донхек зажмуривает глаза, сдерживая слёзы, и Минхен прижимает его к себе, так же сильно, как той сентябрьской ночью, когда он впервые увидел его плачущим. – ..хотя бы сегодня позови меня, как раньше… Минхен затягивает Донхека внутрь дома и закрывает дверь одной рукой. Другая ладонь ложится на чужую щеку, он нежно проводит большим пальцем по карамельной коже, о, как же он по ней скучал! Слабая улыбка появляется на губах Донхека и тут же исчезает, растворяясь под губами Минхена. – Бэйб… Теплый свет из открытой минхеновой комнаты падает со второго этажа, струясь по лестнице в темноте. Донхек учится заново дышать полной грудью, крепко держась за ткань чужой пижамы. И Минхен не может оторвать свои руки от него, потому что не хочет отпускать снова. – Отведи меня в свою комнату, – просит Донхек своими блестящими, как раньше, глазами. Минхен отступает на шаг, и проводит руками вдоль его плеч, спускаясь к ладоням, переплетая их пальцы. Они подходят к ступенькам, и он ведет Донхека вслед за собой, не переставая смотреть на него. Комната Минхена маленькая и совсем не изменилась. Небольшая кровать с рождественскими наволочками, напоминающими вязаный узор, и белым пушистым покрывалом. Его деревянный стол напротив окна, стопка блокнотов и исписанных черных ручек. Оттуда, идя по углу вдоль стены и заканчиваясь над кроватью, висела гирлянда, та самая, которую они раньше вешали вместе. – У меня есть кое-что для тебя, – Минхен открывает дверцу шкафа и достает прямоугольный сверток в праздничной бумаге с бантом и биркой на ленточке. Донхек принимает его дрожащими руками, что-то чуть выше желудка разбивается на тысячи маленьких осколков. “Любимому Донхеку, С Рождеством! Ты всегда хотел такую же.” – Примеришь? – спрашивает Минхен, выключая свет, – Она ждала слишком долго. Донхек часто кивает, разрывая упаковку. Он поглаживает мягкую ткань, приятную к коже, такой же пижамы, что и у Минхена, только оранжевую. Тот отворачивается и отходит к столу, подглядывая через слабые отражения на окне. Переодевшись, Донхек подходит к нему и обнимает за руку, кладя голову на плечо. Часы из гостинной пробивают двенадцать. – С Рождеством! – метель за окном сыплет снегом всё сильнее. Минхен берет его лицо в свои ладони, и Донхек смущается зажимаясь и стыдливо опуская глаза. – Дай мне на тебя посмотреть, – шепчет он, сдвигая челку со лба, – я так долго тебя не видел. Искусанные и потрескавшиеся из-за мороза губы, красные глаза с опухшими от слез веками, родинки на щеке. Минхен ведет носом вдоль них, слегка касаясь уголка губ поцелуем, прислоняясь всем телом ближе. Донхек шумно выдыхает, обхватывая чужие губы своими, позволяя утянуть себя в долгий медленный поцелуй, отчего внутри все плывет, и комната кружится. Они делают шаг назад и плавно падают на кровать, словно снежинки падают на землю, приземляясь на мягкое одеяло. Донхеку кажется, будто это всё словно сцена из какого-то фильма. Цветные огни над их головами сменяют друг друга, разливаясь, как северное сияние. – Я не мог позволить себе и мечтать об этом, – говорит он, сдерживая дыхание, боясь спугнуть этот волшебный миг. Холодные ладони Минхена ложатся на его талию, задирая верх пижамы. Он ведет выше, вдоль ребер, и Донхек сгибает колени, обнимая сильнее за шею, до боли прикусывая губы в поцелуе. Минхен чувствует, как под грудной клеткой все быстрее бьется чужое сердце. Он слегка касается губами чужого виска и шепчет: – Расслабся, – и расстегивает первую пуговицу, освобождая ключицы. Донхек отвечает ему тем же, глубоко вдыхая горячий воздух, что пахнет, как Рождество и Минхен. – Ты такой красивый. – А ты похож на инопланетянина из-за этого зеленого света гирлянды, – тихо смеется он, продолжая копировать чужие движения, расстегивая остальные пуговицы. Минхен прыскает от смеха Донхеку в шею, и тот тут же отталкивает его: – Эй, щекотно же! Взгляд Минхена меняется, когда он снова поднимает глаза. Его зрачки были расширены, и Донхек терялся в их глубине, что теперь была ничем не спрятана. Он смотрел на блики отражающихся лампочек, до тех пор пока их лица не оказались настолько близко друг к другу, что исчезал фокус, размывая цветными пятнами всё вокруг. – Это.., – Донхек немного отстраняется, когда руки Минхена опускаются к бедрам, подцепив резинку штанов, – это мой первый раз… – Как и мой. Не было у меня никого. Донхек знал, что Ренджун тогда был не прав, знал. И от этого хочется улыбаться, будто он выиграл вселенский конкурс или джекпот в лотерее, и скрывать эту улыбку было бы просто нечестно. Он не сдерживается и широко улыбается в поцелуй, отчего Минхен мажет языком по зубам. – Почему ты думаешь о других вещах, когда я здесь весь для тебя? – немного требовательно спрашивает он. – Я не буду больше, – смеется Донхек с того, как легко Минхен прочитал его мысли, и тогда он раскрывает губы шире, позволяя ему пробраться языком в рот. И в этот момент он действительно забывает обо всём, что не является Минхеном. Минхен стягивает штаны и с себя тоже, сбрасывая их на пол. Он проводит рукой по позвоночнику и ямочкам на пояснице Донхека, и тот выгибает спину. Тогда Минхен сдвигает одеяло под его спиной на край кровати и прочерчивает дорогу поцелуями от ключиц вдоль грудины до солнечного сплетения. – Минхен, – единственное слово, которое знает сейчас Донхек. Сжимая пальцами его волосы, он просит посмотреть в глаза снова, чтобы убедиться, что всё это правда. – Я буду осторожен, чтобы не сделать тебе больно, – говорит Минхен, целуя его согнутое колено, прижимаясь щекой к бедру, – обещаю, – и спускается поцелуями ниже. Это был словно сон. Они спали и просыпались, и Донхек не мог различить, что было фантазией, а что реальностью. Снег на улице делил мир на черное и белое, но здесь, сейчас, всё было настолько ярким, что, даже зажмурившись, он видел переливающийся искрящийся свет. Краски мелькали перед его глазами от красного к желтому и синему, и Минхен был тому причиной. Он чувствовал под губами чужую кожу, слышал такое же учащенное дыхание и шорохи соприкосновения их тел, и знал, что он не один чувствует всё это. В один из таких моментов, где-то между сном и явью, в залитой светом комнате, они не спят. Лежа в постели, уложив голову на груди у Минхена, Донхек вытягивает руку вверх, и края его пальцев светятся, будто это какая-то магия. Марк ведет по ним своей ладонью. Горячую и золотистую, как песок под ослепляющим солнцем, донхекову кожу почти невесомо касается холодная и белая, как снег, кожа Минхена. Так странно, но чертовски красиво, думают они оба. Сцепляя их руки в замок, Минхен произносит: “Когда мы в постели вместе, остальной мир – выдумка, ничего снаружи не станет реальным снова, до тех пор, пока ты не велишь этому.” Эхом отражались эти слова в голове у Донхека, когда он открыл глаза. По ощущениям уже давно перевалило за обед. “Как в старые добрые времена”, – подумал он, осторожно поднимаясь на кровати, стараясь не разбудить спящего Минхена. Свесившись с нее, он тянется за своим рюкзаком, достает оттуда флакон парфюма и ставит на прикроватную тумбочку. Его подарок для Минхена. Затем, с неохотой, берет телефон, что он перевел на беззвучный еще до того, как решил приехать. Куча пропущенных вызовов от мамы и сообщений от нее, отца и даже Ренджуна. Последние особенно режут взгляд: “Какого черта ты делаешь? Где ты? С тобой все в порядке? О, боже, только не говори, что ты поехал на Рождество к этому своему Марку, и из-за этого твоя мать позвонила мне аж в 3 часа ночи. Когда ты вернешься? У нас спектакль на Новый Год, вообще-то, если ты там обо всем забыл” Ничего никому не ответив, он выключает телефон и убирает его назад. Развернувшись лицом к Минхену, он лег на подушку рядом и смотрел, как тот дышит, как спокойно поднимается и опускается его грудь, наполняясь воздухом и выпуская его. За окном было серо и пасмурно. Донхек не знал, что ему делать. В тот новый год, они так же спали вместе, на этой кровати, вернувшись домой в третьем часу ночи. Никто их у Минхена дома не ругал, сказали только, что заранее надо готовиться к таким поездкам и предупреждать. Проснулись они, когда все остальные уже встали, и даже успели пообедать. Лежа напротив Минхена, Донхек смотрел ему в глаза и думал, что его губы так близко, и ничего не стоит поцеловать его прямо сейчас, вот только… – Даже не верится, что новый год наступил, – тихо говорит он. – В этом году мы выпустимся, а потом, после школы, начнется совсем другая жизнь. Мама хочет, чтобы я поехал в Лос-Анджелес, представляешь? Всякие богатенькие друзья, которым до меня дела не будет, репетиции и спектакли по вечерам. Да об этом даже книгу можно будет написать, если я когда-нибудь добьюсь хотя бы чего-то, – грустно усмехается он. Донхек не попросит Минхена подождать его, если тот не попросит остаться. Он сжимает край одеяла, до боли в костяшках пальцев, мысленно умоляя Минхена остановить его. – У тебя всё получится, я уверен в этом, Хекки. – тот шмыгает носом, – Эй ты чего? – Минхен сразу же берет его за руку, придвигаясь еще ближе. Сердце Донхека уходит в пятки, замирая от страха. – Ребята, я слышу, что вы проснулись, – кричит мама Минхена, проходя мимо комнаты, – Идите завтракать. Донхек фальшиво улыбается, встряхивая головой, и говорит в шутку: – Кто последний на кухню, тот моет посуду за двоих! И срывает с себя одеяло, самое теплое одеяло, вставая с самой теплой кровати, в которой ему только приходилось спать. Он наступает босиком на ледяной пол, чувствуя, как о него только что разбилось его сердце. Как вдруг Минхен сонным голосом произносит: – Я не хочу, чтобы ты уезжал, – и притягивает Донхека к себе, закутывая в тепло одеяла, – стоило сказать намного раньше. Может, тогда бы мы не потеряли столько времени, мучая друг друга. – Ты должен мне три Рождества, придурок, – он обвивает руками шею Минхена, жадно цепляясь за чужие губы, и стонет в поцелуй, когда чужие ледяные пальцы опускаются на поясницу. – А если бы я все-таки решил уйти? – На улице этот чертов снегопад, я бы тебя все равно не пустил. – Тогда пусть он никогда не заканчивается.