Останови меня

***

Лил дождь. Ледяные капли попадали прямиком за шиворот разгоряченного Джеюна, что мелкими прикосновениями вгоняли парня в дрожь. Он ёжился, но продолжал идти по сумрачным переулкам родного города, для многих славившегося не своей изумительной архитектурой и увлекательной историей, а наоборот — «солью». Отчасти они и были правы. Может, Джеюн в какой-то момент свернул «не туда». Однажды, стоя перед двумя закрытыми дверьми, он, не раздумывая, выбрал путь, как ему казалось тогда, — без ям и кочек, ничего не будет препятствовать его размеренным шагам и путаться под ногами, специально свалившись ненужным мусором в виде бутылок и упаковок из-под разных снеков. Лишь сладкие «подачки» судьбы, что лежали белой, припорошенной снегом, узкой и длинной извилистой дорожкой, эффект которой расслаблял Джеюна, вгоняя в невероятное состояние: все такое красочно-прекрасное, сказочно-волшебное и нереальное. Он не из тех, кто будет идти «танком», собственноручно ставя перед собой преграды, высотой до луны, а шириной — как Земля. Юн любит подачки. Любит, когда все ему приносят на «блюдечке». Любит, когда все сваливается с неба на голову. Любит золотые горы, хранящиеся на его банковских картах, счета которых никогда не были ниже пару сотен тысяч. Джеюн — настоящий избалованный ребёнок, любимец в семье, единственный сын и когда-то гордость. Да, вот это парадокс: однажды, когда только-только родители Джеюна вступили в брак, счастливые и лишенные рассудка, задыхающиеся от ярких чувств, испытываемых друг к другу, всегда мечтающие о толпе детей, что будут бегать по периметру их не такого уж и маленького дома, узнают, что, сейчас уже, мама Шим, — бесплодна. Первая трагедия в их новоиспеченной семье, состоящей всего навсего из двух людей и куче бесконечно капающих на счёт денег. И представьте себе их радость, когда на приеме у специалиста им показывают на миниатюрном экранчике компьютера, сгусток клеток, свято заверяя, что через семь месяцев им придётся затыкать уши берушами, дабы хоть на время побыть в тишине от нескончаемого крика малыша. На очередном приеме все тот же врач демонстрирует то «нечто», проживающее у, несмотря на своё положение и то, через что пришлось пройти этой женщине, недавно получившей фамилию «Шим», сияющей от счастья, вместе со своим мужем, крепко сжимающим хрупкую и изящную ладонь женщины, улыбка с чьего лица не сходила весь приём. Муж, ровно так же, как и его жена, стоял и ждал, пока врач вымолвит пол их чудо-ребёнка. «Поздравляю, у вас — мальчик. Готовьте костюмчики и запасайтесь машинками.» — радостно воскликнул врач в тот день. По голове ударили чем-то явно очень тяжёлым. «У вас — мальчик?» Мальчик — заветная мечта главного Шима. В этот день он обрёл все, а главное — наследника. Теперь он не будет волноваться о том, что же станет с его немалым состоянием, когда тот будет закопан в сырую землю семейного кладбища. «15.11.2002» — настал желанный и всеми ожидаемый день. Мучительные схватки, болезненные роды и все ради него — мальчика, по имени Шим Джеюн. Мальчика, подарившего надежду на счастливую жизнь и спокойную старость для своих родителей. Мальчика, которого считали сродни божеству. Мальчика, с пелёнок купавшегося в роскоши и искренней любви. Мальчика, имеющего много завистников. Шим Джеюн — парень, что продолжает быть объектом зависти для многих. Он — парень, давно севший на шею своим родителям, что закрывают глаза абсолютно на все. Юн — привык быть вечным номером один для всех. Джейк — человек, любящий разрушать жизни каждого, ведь, как навязали ему однажды, люди для него пустые игрушки. Деньги и слава — страшное сочетание, ломающее практически каждого на своём пути. Лишь единицы продолжают пребывать в абсолютном рассудке и не сажать себя на самую высокую звезду, горделиво подняв подбородок вверх. К сожалению, Шим не справился. Он — погряз в этом, желанном для всех, страшном сочетании. Стал тем, кого когда-то презирал. С детства все его одногодки твердили ему, казалось бы, заученную фразу, а может она и вовсе заложена у детей из не таких обеспеченных семей на самой подкорке: «Без своих денег ты — ничто, чертов Шим Джеюн! Ты никогда в жизни не поймёшь нас, простой народ, который выживает на эти сорок тысяч в месяц, которые ты можешь потратить за пару часов». «Но разве я выбирал?» — единственное, что проносилось в голове юного Шима после всех тех слов. А ведь действительно, мы не выбираем: в какой семье родиться, мы не в праве решать какой у нас будет цвет кожи и на каком континенте мы будем проживать. Жизнь — настоящая рулетка. Кому-то везёт, а кому-то, к сожалению, нет. И если Джеюн родился, так скажем, в «рубашке», не делает его каким-то плохим. Жизнь Юна делится на те самые «до» и «после». Период «до» наполнен детской радостью, обычной жизнью, ничего не понимающего ребёнка, живущего в таком состоянии семь лет: детский сад, в который ходил Юн совсем не отличался от тех, куда ходят дети без «золотого билета» в кармане. Ещё тогда родители пытались не показывать маленькому Джеюну ту власть и мощь, что находится в его крошечных кулачках. Он бегал и резвился, совсем не задумываясь о том, какой груз скоро ляжет на его хрупкие плечи. Ещё тогда у него было парочку настоящих друзей, с которыми по вечерам, после сада, они сидели в песочнице и строили автогородки, а после разрушали все песчаные гаражи с автостоянками и жадно поглощали влажный песок. Добрые друзья и настоящая любовь родителей — сделали из Юна счастливого ребёнка. Период, называемый «после», начался спустя ровно семь лет с момента его рождения. Родители Шима пользовались достаточно хорошим методом воспитания ребёнка: сначала отдали его в обычный детский сад, не пользовавшийся популярностью, после — отправили в типичную МОУ «СОШ №11», на окраине города, в которой, дай Бог, наберется четыреста учеников. Но, к сожалению, они не учли парочку моментов: любой ребёнок имеет свойство расти и развиваться, Джеюн, собственно, не исключение, а потому уже в пять лет он узнал абсолютно все. Ну, как, просто подслушал, пока родители думали, что тот спит в своей мягкой кровати. Юн всегда был хитрым ребенком. Единственное, что перешло с ним в его отрочество и юность. И вот, наступает первое сентября, хорошо одетый Юн стоит на линейке с огромным букетом для учителя, содержащим не менее пятидесяти красных бархатных роз, шипы которых давно отрезали, наблюдая за милой девочкой с двумя огромными бантами, из-за которых ее жиденькие волосы едва виднелись лишь на самой макушке. Девочка, довольная своим положением, сидела на плече у какого-то очень мускулистого старшеклассника, вероятно, учащегося в одиннадцатом классе, она активно трясла гигантским колокольчиком, издающим до боли отвратительный звук, заставляющий кровь из ушей выливаться непрекращающимся потоком, а улыбка на ее лице являлась обязательным украшением. Казалось, белее ее зубов нельзя найти ничего в этом мире. Когда вся торжественная линейка подошла к концу: Юн, как ему казалось тогда, великолепно выступил со своим четверостишием, которое ему всучила мама за неделю до начала осени. Отец его тогда так намучался, пока пытался выучить с ним этот стих. Кажется, эти строки впились в его мозг навеки: «Пусть наполняется мечтами И приключеньями судьба. С особым праздником, с Днем знаний. Пусть станет мир огромным, интересным для тебя!» Сидя за самой последней партой с каким-то мальчиком, что не переставал рыдать, Джеюн лишь окидывал его недовольным взглядом и пихал в бок, дабы тот успокоился, ведь учитель наверняка говорил что-то до жути важное. Тычки не помогли, и тогда семилетний ребёнок, на шее которого красовался чёрный галстук, ужасно душащий его и не дающий глотнуть свежего воздуха, сильно раздражал Юна, именно поэтому он, собрав свои вещи и пересев за пустую парту, демонстративно развязал эту надоедливую «ленту» на своей шее и снял тяжёлый фирменный синий пиджак, кинув тот на стул рядом с собой. Своими действиями он давно привлёк внимание не только своих новых одноклассников, но ещё и учительницы, которая, скрестив руки на груди, окидывала того недовольным взглядом и кашляла, якобы намекая, чтобы тот не прерывал их первый классный час в жизни. «Что вы так смотрите? Продолжайте давайте, я сделал все, что мне было нужно и успокойте наконец-то этого плаксу.» — ответил Джеюн в тот день. Он выглядел абсолютно непоколебимым, своими манерами и повадками Юн больше походил на юного депутата с задатками аристократа, нежели на семилетнего ребёнка. И так, со временем, все его одноклассники прознали абсолютно про все, ведь малыш Джеюн совсем не умел держать язык за зубами, тем более, слушая истории своих школьных знакомых о том, что у одного папа — пилот, поэтому совсем не появляется в жизни, у другого — военный, благодаря нему у семьи этого мальчишки есть множество привилегий, у девочки родители — ведут бизнес, но почему-то они продолжают жить в разваливающейся коробке, в которой даже горячей воды не имеется. Ну а Джейк что? Промах какой-то? Он вывалил все секреты своей семьи, ожидая, что все отреагируют как на другие истории и они дальше побегут в коридор, дабы поиграть в «догонялки». Но, видимо, явно что-то пошло не так: недовольные, даже осуждающие взгляды, моментальное большое расстояние между ними, образовавшееся слишком неожиданно, обидные тычки пальцами и все те фразы, о которых говорилось ранее. И так, со временем все становилось только хуже. Родителям Юн не желал поведать правду о школе, дабы они не сделали еще чего, что ударит по Шиму и не усугубили его и без того шаткое положение. Первое время парень боролся. Пытался оправдать себя, сказать что совсем не такой. Но последней точкой стала фраза учительницы математики, что разбила Юна навсегда. Именно в этот день, вернувшись после очередной тирании в школе домой, Джеюн решил стать тем, каким его делает каждый проходящий мимо него ученик или же учитель. Теперь он стал «монстром», купающемся в роскоши и власти. Злые сверстники и отстранённость от родителей — сделали из Юна ужасного человека.

***

Стало жарко. Джеюн расстегнул замок своего зимнего пуховика. Все ещё душно. Тело безумно ломит. Осталось пару метров. Потерпи. Сколько раз в своей жизни Шим слышал эту фразу — не хватит пальцев всех людей на Земле, чтобы сосчитать. Но это единственное, ради чего Юн готов терпеть сколько угодно. Сейчас, держа в ослабевших руках свою куртку, он шёл по тропинке, полностью окутанной таким идеально ровным и до ужаса скользким льдом. Снежинки мешались с каплями дождя, попадающими прямиком на макушку растрепанных волос Джеюна, что совсем забыл причесаться перед выходом. Его ноги — давно промокли, и тусклое свечение луны не в силах высушить парня, даже если звезды, ярко мигающие на мрачном, словно чернила, ночном небе, не дававшем надежду на скорейшее наступление светлого дня, придут на помощь — все будет напрасно. Днём — Шим прилежный, как казалось родителям, ученик в университете. Учится он на дизайнера-ювелира, время от времени создаёт собственные украшения, когда на это хватает сил, или ему срочно нужно выполнить долг. Лишь один очень противный старик, как выражался Джейк, не хотел брать так называемые «взятки» и все время грозился рассказать родителям Шима обо всем, что тот вытворяет, пока не сдаст работы. К слову, это единственная пара, на которой он появляется в каком бы состоянии не пребывал. Ночь — время показать давно сросшуюся с кожей маску. Юн за эти долгие тринадцать лет успел позабыть о своей истинной личности, скрывающейся за кучей несвойственных ему эмоций и наигранных чувств. Джейк — человек, давно потерявший своё «я», утративший его за дорогими дорожками и острыми иглами, что так ловко проникали под кожу, разрушая вены, находящиеся под ней. Взамен он получал награду: полную эйфорию и безрассудство. Джеюн не признавал, что он — зависим. Зависим от всего: от внимания, от власти, от денег, от звездного неба и наркотиков. Зависимость — хорошо знакомое понятие для Джеюна. За всю свою двадцатилетнюю жизнь Юн познал это во всех ее проявлениях. Тяжело быть человеком, который ни дня не может прожить без постоянной траты денег, без унижения тех «друзей», что остаются с ним, пока он платит за их очередную дозу, без причинения себе вреда и без самых крепких сигарет и напитков, что мешались в организме Джеюна изо дня в день. Но нравится ли это самому Джеюну? Не думаю. Поддерживает ли он тот образ, что навязало ему жестокое общество ещё с ранних лет? Определённо, да. Но не значит ли это лишь одно: Джеюн бежит. Отчаянно пытается перебирать ногами, дабы сбежать от всего: от родителей, от ответственности, от здравого смысла и, самое главное, от себя. Он, словно белка в колесе, человек на беговой дорожке. Бег ради бега. Джейк не желает принимать. Не хочет признавать. Не будет меняться. Он не может. Он зависим. Юн, как думает сам парень, слишком слаб, чтобы «слезть», уйти из этой каждодневно засасывающей его пучины гнили и болота. Медленное разрушение своего организма — лучший вариант лишиться жизни, подведя единственных людей, которые даровали ему эту самую жизнь. Они — мечтали о сыне. Он — мечтает лежать на семейном кладбище в грязи, и все, на что Шим надеется — однажды стать звездой в небе, помогая таким же, как он сам: зависимым и потерянным.

***

Стало сухо. Вместо открытого неба над головой — бетонный потолок, весь потрескавшийся, словно удар молнии однажды поразил его. Лифт не работает. Придётся подниматься пешком. Первый этаж — небольшая отдышка, боль в коленях. Второй этаж — кружится голова, силы на пределе. Третий этаж — нужна остановка. Все, идём. Нет, ещё немного посидим у голубой стены. Теперь точно идём. Четвёртый этаж — цель близка, используем последние силы. Пятый этаж — финал. Осталось лишь сделать четыре шага, Джеюн считал их каждый раз, дабы отвлечься. Первый — мурашки пробежали по телу табуном. Второй — он ощутил себя тем потолком, в который зарядила молния. Третий — сладкий привкус на губах. Четвёртый — маленькая победа. Тело коробит от предвкушения. Он очень близок. Квартира номер сто сорок три. Нужно прислушаться. Относительно спокойно. Так, натянем широкую улыбку. Очень больно. Где же эти ключи? Точно, в руках. Он подготовился. Трясущиеся руки долго не могли попасть в замочную скважину, желание, словно последняя капля в доверху наполненном стакане вина, ещё одна такая же и все польётся кровяным потоком прямиком на белую скатерть. Открыл. Джеюн ликует. Наглая ухмылка, поза, делаем вид, что все нормально. Показываем, что конечности — не сохнущее белье, мотающееся из стороны в сторону от сильнейших потоков летнего ветра, внутри — не вулкан, что вот-вот проснётся и начнёт извергать фонтаном свою огненно-обжигающую лаву, едко въедающуюся в каждый участок земли, который только успеет затронуть, его голос — не тихие и назойливые капли, стекающие с только начавших таять из-за мартовского солнца, когда-то зимних, сосулек. Джейк врывается. Без стука и без предупреждения. Надменное лицо и высоко поднятый подбородок. Его аура убивает малейшую жизнь, малейшую радость и беззаботность. Заходит Шим Джеюн — люди погружаются в тишину. В тишину, что давит на виски, медленно сводя с ума каждого. Шим Джеюн прошел ко всем — освободи место и опусти голову вниз. Шим Джеюн сел на кожаный диван, перед маленьким столом, кинув свою банковскую карту на деревянную поверхность, на которой оставалось немного «пыли» — сделай длинную дорожку и выровняй ее этой картой, в других случаях ты просто не имеешь права прикасаться к ней. Шим Джеюн находится в прострации — принеси ему запечатанную пачку сигарет и добротный коньяк. Шим Джеюн вышел из состояния эйфории — повтори дорогу и налей янтарную жидкость в стакан из хрусталя, распечатай пачку сигарет и подожги ее. Шим Джеюн повернулся к парню, называющим Юна настоящим другом, — собирайтесь и покидайте это место до завтрашнего дня. Уберите все за собой и сделайте ещё несколько дорог. Шим Джеюн лежит на диване — никого не осталось. Бьющий по и без того трескающейся голове невыносимый звук хлопающей двери и три поворота ключа в дверном замке. Очередная «пыль» попадает в организм через ноздри. Раз, два, три… расслабляющий эффект прошёлся тёплой волной вечернего океана по телу, ослабив и без того нуждающиеся в поддержке конечности. Диван никогда не был таким мягким и приятным наощупь: очень удобно. Жарко. Невероятно жарко. В комнате пожар. В пожаре Джеюн и кто-то ещё. Он не горит, в отличие от Юна, ползущего к окну. Огонь борется с ледяным воздухом. Смешно. Он разносится на все, охватывает всю мебель: столы, стулья, шкафы и диваны. Шторы шатают порывы ветра, подгоняют их кинуться в самое жерло — забавно. Они отнекиваются, только помогают остудить пыл ярко-рыжего пламени. Помогли. Джеюн сидит на полу, окутанный морозным инеем. С подоконника свисали сосульки — интересно. Кто это, черт возьми, там стоит? Скрывается за вьюгой, такой странный. Стены поплыли. Сейчас засосут его вместе со снежной бурей.       — Эй ты, да, да, ты, выходи уже оттуда. — довольный смешок. Теперь он Бог этого мира. Юн — всемогущий в этих стенах. А белая «крошка» лишь помогает ему выстроить идеальную планету.       — Ну и стой, больно ты мне сдался. — острые кусочки хрусталя впились в ладони и запястья. Новые шрамы. Повезло. Вьюга растворилась. Силуэт, он что, движется? Интригующе. Первый шаг — он высокий. Второй — лицо ещё не видно, но он достаточно изящен и утончён. Третий — острые линии скул ранили больнее, чем хрусталь, окрасившийся в бордовый. Четвёртый — стоит прямо перед ним. Колени согнулись. Силуэт сел. Копна волос. Какая же она надоедливая.       — Лицо нужно своё показывать, а не скулами блистать. — бутылка разбилась вдребезги, лужа коньяка заполнила весь пол. Вы когда-нибудь катались на льду из алкоголя? Силуэт убрал волосы. Взгляд его прожигающий, не дающий и шанса выдохнуть спокойно, дыхания — не слышно. Он что, мертв?       — И зачем пришёл? Говорить — не говоришь. Дышать — не дышишь. — заливистый смех. Выжил из ума. Рука кровоточит. Силуэт молчит, лишь руку протягивает. Юн, долго не думая, жмёт её. Кажется, только что он заключил договор с дьяволом. На крови.       — И что? Кровопийца, да? Зачем по лицу размазал. — содержимое пачки из-под сигарет растворилось в алкогольном болоте. Он исчез. Так же быстро и неожиданно, как и появился. Осталось три дорожки. Первая — пошла легко. Звери за окном закружились в танце. Смех. Юн сумасшедший. Весело. Юла крутится на потолке. Он попал в младенчество? Вторая — почему силы прибавились? Голова кружится, но совсем не больно. Хохот. Зачем кто-то пришёл щекотать Юна? Третья — вода шепчет. Она журчит. Молвит что-то нечленораздельное. Джеюну следует остановиться? Нет, вода врет. Определённо это ложь. Смешно. Когда морская пена успела облачить Силуэт в белоснежные одеяния, с множеством пузырьков. Время для исповеданий?       — Останови меня! — кричит рассудок. В нем еще осталось нечто живое, дающее надежду на завтрашний рассвет. — Ты, человек со скулами, не слышишь что ли? Останови меня! — крик усиливается. Страшно. Почему его никто не останавливает? — Я повторяю в последний раз: Останови меня, пожалуйста! — молит Юн, выбивая шаткие стекла из деревянной основы. — Останови меня, я не хочу больше, но рука тянется… — утих. Сидит, уткнувшись носом в свои согнутые колени. Снова стало больно. Тошнит. Сильно тошнит. Тошнит от себя и собственной беспомощности. Тошнит от обстановки и от веществ. — Останови меня! Набери моим родителям. Я хочу к маме и папе. Мне страшно. — заливистый смех сменяется на бесконечный поток солёной воды, льющейся прямиком из стеклянных, не видящих смысла, глазниц Джеюна. Дыхание нарушилось.       —Мама, зачем ты снова повязала тот галстук на мою шею? Мне тяжело дышать. — Юн рыдает, захлёбываясь собственными слюнями. Он лежит, скорчившись на полу, безжалостно раздирает кожу на своей шее до крови острыми ногтями — пытается снять. Она душит его, как и все, что окружает Юна в данный момент. Силуэт молчит. Смотрит на припадок. Не делает ничего, кроме как убирает волосы с лица. Родинки, как неоновые браслеты, достаточно лишь согнуть и они засветятся. Он ломает первую палочку — загорает родинка на носу, а вместе с тем и ломается позвоночник Джеюна. Ломает вторую — новый поцелуй солнца, конечности отказали. Вибрация, исходящая откуда-то из кармана Юна, раздалась землятресением по деревянному паркету из тёмного дуба.       — Мама?! Мама?! Это ты? — Шим не ответил на звонок. И без того дрожащие руки усугубляла вибрация. Чертовы пальцы, они не слушаются. Звонок повторился. Спасение?       — Сынок, ты где так поздно? И на ужин не пришёл, послать за тобой отца, чтобы он тебя забрал? — голос мамы, ласкающий слух и возвращающий в детство.       — Мама, мне очень больно. — выдавливал из себя Джейк. Он не может говорить. Ему тяжело. Шея — жжет, горло — горит.       — Сынок, ты где? Что случилось? — женщина обеспокоена. Материнское сердце залилось кровью, паника накрыла и отца, сидящего рядом.       — Мама, пожалуйста, приезжай с папой, я не могу это терпеть. Я в квартире. — сильный кашель. Кажется, легкие вот-вот покинут организм Юна. Телефон упал. Силуэт бродит вокруг. Почему он просто ходит? Точно, нужно отвлечься. Скулы, аккуратное тело, ровный нос и длинные вампирские ногти. Кто ты? Глаза закрылись. Грудь сжалась до размеров грецкого ореха. Вместо воздуха — поток иголок, застревающих на пути в лёгкие. Где же ты, мама? Не давай мне чувствовать себя мамонтенком, пожалуйста. Изнывающие стоны. Невыносимо больно. Куда пропал Силуэт? Почему стало так светло? Такие нежные прикосновения. Мама? Темно и пусто. Страх окутывает с головой, но где-то там её тёплые прикосновения. Пожалуйста, останови меня…

***

Светло и пахнет медикаментами. Слишком ярко. Глаза болят. Их нужно снова закрыть. Не закрываются. Кости ломит вновь. Что-то вливается в вены. Неприятное чувство. Разум проясняется. «Где я?» — первая мысль Джеюна, увидевшего морозное февральское солнце за окном. Он хотел встать и закрыть ненавистные шторы, не выносил эти лучи, прожигающие глазные яблоки. Ощущение, будто скоро в этой белой комнате запахнет жареным и совсем не от маминых домашних котлет, а от кожи Юна, сгорающей заживо. Нужно подняться с кровати, но прозрачные пластиковые трубочки не дают, слишком сильно они застряли под кожей. Кричать? Да, это единственный правильный способ освободиться от длинных оков, внутри которых переливается прозрачная жидкость.        — Мама! Мама! Забери меня отсюда. — рвёт глотку. Как самонадеянно. Брыкается. Сильно. Иголка движется, доставляя дискомфорт. Пожалуй, нужно совершать телодвижения аккуратнее.        — Не кричи, у нас таких много, представляешь, что случится с моей головой, если каждый из вас, дураков, будет вопить так же, как и ты. — белая дверь палаты отворилась. За ней появился он — Силуэт? Силуэт, не может быть такого. Юн чист и он в этом уверен. Тогда что он тут делает.        — Снова ты, чёртово нечто. Ещё и говоришь, почему раньше голос не показал? — скалится, пытаясь дергать руками. Без оков, казалось, он бы наверняка ударил парня в белом халате в самое лицо, оставив свою фирменную синюю печать.        — Абсолютно не понимаю о чем ты говоришь. — фыркает парень, на бейдже которого красовалось имя: Пак Сонхун. Он аккуратно извлёк иголку из яркой вены Джеюна.  В нос ударил въедливый запах дешевого табака, явно самокрутка. Джеюн вдыхает сильнее и сильнее, наполняя лёгкие прожженным запахом.        — Я просил остановить меня, а ты просто стоял и даже бровью не повёл. — долгожданная свобода. Но тело ломит, оно нуждается в «пыли».        — Ты сбрендил, что ли? Кажется, твои родители ошиблись заведением. Это наркологический центр, а не какая-то там психбольница. И, будь добр, пока ты находишься на лечении, не показывай, что у тебя проблемы с головой. — брюнет спокойно, даже непоколебимо, убирал систему, не кинув ни единого взгляда в сторону ошарашенного Джеюна. Тот сидел в белой пижамной рубашке, на голове его — прошёлся ураган, во рту — суше, чем в Сахаре и кружат перекати поля на шершавом языке.        — На тумбе лежит твоё расписание. Часы — висят на стене, телефон мы изъяли, как, собственно, все твои гаджеты: часы и ноутбук. Каждый день обязательная групповая терапия, медикаменты сотрудники приносят сами в палату. В свободное от занятий время рекомендуется медитировать и очищаться. — хмыкнул Пак. Его явно смешила вся идея с медитациями и очищением, благо в церковь на исповеди теперь не заставляют ходить. — Если что-то случится — жми на эту кнопку около кровати. — показывал указательным пальцем Пак на яркую и круглую белую кнопку. В этой комнате есть хотя бы что-то другого цвета? Кажется, Юн понял, что может быть белее зубов той девочки. Рано или поздно эти гладкие стены без единого изъяна сменятся на голубую обшарпанную штукатурку, а рубашка на Джеюне — превратится в смирительную.       — Эй, Пак Сунхун, или как тебя там зовут, не будь злым, поделись сигареткой. — Юн судорожно перебирал руками. Он не в состоянии усидеть на месте, но и от любого движения тело пронзают иголки, словно кто-то ловко орудует куклой вуду.       — Во-первых, я — Сонхун, а во-вторых, ты здесь не для того, чтобы стрелять сигареты. К твоим, кстати, никто не притронулся. Они лежат с остальными твоими вещами. — какой недоступный и неподкупный. Аж бесить начинает. Знает ли он кто такой Шим Джеюн? Конечно, наверняка знает. Должен же он изучить каждого своего пациента. И почему Сонхуну назначили следить только за блоком «СЗ», одна морока от них. Сколько тут человек? Четверо, а ощущение, будто в каждой палате лежит не менее, чем по десять таких неугомонных Шим Джеюнов.       — Я могу заплатить. Назови любую сумму. Хотя, судя по запаху, они не стоят и двухсот рублей. Что, денег не хватает на что-то нормальное, что не будет так быстро убивать организм? Нужно умирать с удовольствием. — продолжал попытки подкупа Юн. Кажется, он зашёл совсем не с той стороны. Привычка. Хотя, зная, как он сдерживает огненного зверя в своей груди, что так пылает от ярости, на это можно только закрыть глаза. Его разрывает. На пальцах потекла кровь от заусенцев. Умница, Джеюн. — И закрой, наконец, эти шторы. Я почти ослеп от этого надоедливого солнца. Лучше бы проснулся ночью, на звёзды куда приятнее смотреть. — вечно недовольный брюнет, все пыхтит и пыхтит, вот-вот пар из ушей пойдёт.       — Ты не привязан к кровати, встал и закрыл. Ты не инвалид, а зависимый, простые функции обычного человека ты в состоянии выполнять. А про сигареты промолчу, уж слишком ты буйный. — записав что-то в свою тетрадь, снова белую, как же надоело, с фирменным знаком змеи на корешке, Сонхун покинул временные апартаменты Юна, оставив его одного наедине с палящим солнцем. Набравшись сил, Джейк все же решил встать с кровати, ведь больше Сонхуна на данный момент его раздражало только солнце, которое когда-то он рисовал в уголке каждого своего детского рисунка, а сейчас оно входит в список его нелюбимых вещей. За окном — настоящая красота. Убранный снег, высоченные деревья, покрытые инеем, снеговики и снежные горки, лишь тюремный забор с колючей проволокой на верхушке портил впечатление от волшебного дворика. И тогда он окончательно осознал, что родители, которым он доверился в этот момент, сдали его в место, сравнимое с тюрьмой. После выхода останется такое же клеймо, как если бы он вышел из-за решетки за убийство двух пятилетних девочек. Нужно вернуться на кровать. Нет, нельзя лежать. Точно, осмотреть комнату. Все такое ужасно белое, что становится вычурным, словно попал в тот стереотипный Рай, что придумали однажды люди. Из мебели — почти ничего: белый письменный стол, с острыми углами, словно линия скул Пака, один шкаф, тоже, как ни странно, весь глянцево-белёсый, внутри шкафа — одинаковые пижамы, одна из которых находилась на Джеюне, тёплая куртка с фирменным логотипом змеи, видимо это символ компании, меховая шапка-ушанка и тёплые ботиночки, рядом с которыми лежали сланцы, чтобы в них щеголять по просторам здания, в которое Юна посадили неизвестно на какой срок. Напротив шкафа — кровать, около кровати — тумбочка, угадайте какого цвета? Правильно, белого! Какое же безумие, будто попал в свежее молоко, все такое же чистое и приторно удушающее. Кажется, вместе с солнцем Джеюн возненавидит ещё и белый цвет и, вероятно, противный звук часов, что так непринуждённо тикали, но до безумия раздражали уши Юна, действуя ему на мозг и продолжая сводить с ума.       — Так, что там этот Сунхун, или как его там зовут? Сухун? Не, Сынхун. Нет, вроде бы Сунхун правильно. — говорил Джеюн сам с собой. А что, пора привыкать, из собеседников у него здесь только он сам и высокомерный Пак, что приносит ему медикаменты по расписанию. Все-таки сигарету нужно как-то получить.              — На тумбочке лежит расписание. О, ну спасибо, что чернила используете не белые, а синие. Хоть какое-то разнообразие. — с такими темпами у Джейка разовьётся шизофрения и прямиком из рехаба он отправится в психиатрическую больницу, там и скончается видимо. Читая расписание, Юн лишь смеялся. Он не собирается выполнять ничего из всего того бреда, что предлагает ему клиника, он же не идиот какой-то. Даже родителям написать нельзя. Точно в ссылку отправили, не меньше. Может, устроить бойкот и тогда его выпустят на свободу? Нет, бред, тогда точно переведут в другое заведение. В животе поселились киты, решившие показать настоящий мюзикл, ведь никак иначе нельзя объяснить те адские звуки, исходящие из него. До обеда ещё час, угораздило его проснуться в одиннадцать утра. На утреннюю йогу Джеюн точно не пойдёт, а после обеда не собирается посещать групповую терапию. Он же не умалишённый какой-то, правильно. Вот вы представляете себе Джеюна, сидящего в кругу одержимых людей, которые явно гордились своей силой воли и выдержкой, говорящего следующую фразу: «Я, Шим Джеюн, студент, и я чист уже десять часов». После следуют аплодисменты и слова поддержки: «Молодец!», «Так держать!», «Это твоя маленькая победа!». Наигранно. Он не жаждет победы в этой игре. Все, чего он желает от неё — самого гнусного проигрыша, дабы после него все наконец смогли забыть о Шим Джеюне — монстре в глазах окружающих и божьего одуванчика в глазах семьи. Из развлечений осталось только бесконечно нажимать на кнопку для экстренного вызова персонала. Ну а что, позлить Пака он совсем не возражает, а даже наоборот. И плюсом это поможет отвлечься от ломящих суставов и невыносимого желания хотя бы сделать тягу, пусть даже дешевых, но сигарет, о другом, видимо, он не имеет права заикаться, не то что мечтать. Какие мечты вдолбили психологи этой клиники своим поселенцам? Мечта стать чистым? Освободиться от навязчивого желания вновь подсесть на «иглу»? А может вернуть жизнь «до»? Ничего из этого не привлекало Джеюна. Он утратил это желание вернуться в то счастливое прошлое, когда проглядывались отголоски настоящего Шима. Сейчас он дошёл до точки невозврата. Единственной его мечтой по сей день остаётся стать самой яркой звездой. Не более. Ему хватит. Он совершил слишком много ошибок, которые не хочет решать. А как мы знаем, без желания — ничего не изменишь. Остаётся плыть по течению и медленно сгнивать изнутри.       — Что случилось? — двери комнаты снова распахнулись, за ними вновь появился Пак. По его лицу видно, что он явно чем-то недоволен, даже, можно сказать, взбешён. Лишь аромат дешевого табака вновь впился в лёгкие Шима. Наверняка тот его прервал от уединения с сигаретой на балконе. Иначе никак не объяснишь его выражение лица и нервное постукивание пальцами по бедру.       — Мне скучно и я хочу есть. А ещё у меня безумно ломит все тело и, я думаю, сигаретка бы спасла ненадолго меня от этой ситуации. Ты же не хочешь, чтобы я умер тут в мучениях? — манипуляции Шим любит. Он краткими шагами подошел к разъярённому сотруднику и хитро ухмыльнулся. На плечах Сонхуна — человечек, шагающий в обрыв. Пальцы Джеюна действительно красивые, не верится, что именно из-за них на его шее теперь красуется несколько пластырей.       — Если ещё раз вызовешь меня по такой причине — я не приду. Мне плевать, умрешь ты тут или нет. Все равно всё спишут на последствия твоей наркотической зависимости. — смахнул руку Джеюна Пак раньше, чем человечек упал с высоченной скалы.       — Ну, С…— Джеюн смотрит на бейдж, дабы не разозлить Пака сильнее. — Сонхун, ты же понимаешь, что я так или иначе найду себе сигарету. Возможно, мне даже придётся взломать ящик, где хранятся мои вещи, и тогда ты получишь от начальства. Оно тебе надо? Или, может, я скажу, что ты неквалифицированный специалист и тогда ты, Пак Сонхун, никогда не сможешь устроиться на достойную работу. Выбирай: поделиться со мной сигаретой и всегда знать, что ты можешь обратиться к моей семье за помощью или потерять абсолютно все? — Юн мелькал перед лицом Пака, весь такой нервный и напряженный, пытается скрыть свою жажду за наглой ухмылкой. Хорошо держится. Похвально. Пак прекрасно осознавал влиятельность паренька перед собой. В детстве Сонхун относился к тем самым ребятам, в голову которых вдолбили излюбленную фразу Джеюна: «Без денег ты — никто. Без связей своих родителей ты ничего не сможешь сделать…» И бла-бла-бла. Все это говорили родители, сидящие на кухне: отец, поедая свой борщ, ругался на депутатов в телевизоре, а мама, готовящая второе, лишь поддакивала своему мужу и проклинала тех пузатых дядек по ту сторону экрана. И прямо сейчас Сонхуну придётся сделать, казалось бы, слишком очевидный, но сильно ломающий честь парня выбор. Здесь бы не помешала монетка, выпадет решка — сигарета Юна, орёл — Сонхун потеряет все. Рискованно. Но лишиться светлого будущего для него страшнее, чем лишиться одной табачной трубочки в упаковке.       — Ночью, в одиннадцать часов, после отбоя, подходи к моему кабинету. Я сегодня дежурю, остальные уйдут. Только тихо и чтобы никому не сказал. Взамен иди на групповую терапию после обеда. Иначе твои родители не заберут тебя отсюда за не посещение всех событий. — очень неохотно прошептал Хун, будто прямо сейчас, за этой дверью, стоит начальство и подслушивает их диалог: кто в стаканы, кто в стетоскопы.       — Слушай, я тебя не мог нигде раньше видеть? — делано задумался Юн. Пытался удержать собеседника, всматриваясь в его лицо.       — Сам должен отвечать на этот вопрос. Я-то что тебе? Всевидящее око или всезнайка? Лично ты мне встретился первый раз и теперь я очень жалею, что взялся за этот корпус. — не отводил взгляда Сонхун. Не пальцем деланный, в «гляделках» ему нет равных.       — Точно, вспомнил! Ты мне руку пожал, вот эту вот. — Юн протянул правую руку, перевязанную бинтами, снова белыми. Их нужно разукрасить и в очень скором времени.       — Ты снова из ума выжил? Проснулся — говорил такое, сейчас говоришь. Попутал, может, с кем. Мало ли на своём пути похожих на меня людей встречал. — пытался скрыться Сонхун. Эти разговоры ему скучны и назойливы, единственное, чего он желает прямо сейчас — поесть, а после осмотра отправиться на балкон.       — Да нет же, в порядке я. — парниша присел на край расправленной кровати, рассматривая Пака издалека. — Точно! Ты ходил, весь в пене такой, а рот как на замке. Что-то ходишь вокруг меня, но не отвечаешь. У тебя ещё родинки эти твои, на лице, светились такими неоновыми цветами: розовый, зеленый, переливались. — Джейк указывал на места родинок Сонхуна на своём лице. — А потом стоял и смотрел, появился свет — ты продолжал стоять, меня трясло в машине — ты стоял рядом, а больше я ничего не помню. — Шим задумался, вспоминая тот вечер. Сколько дней прошло с того момента?       — Ну, за два дня сна и не такое могло присниться. Может, пока ненадолго просыпался, запомнил мое лицо, а дальше нафантазировал всякого: пену, светящиеся родинки. — не принимал всерьёз слова своего пациента Сонхун. Он не верит в подобный бред, тем более от человека с наркотической зависимостью. У них там, знаете ли, и вода шепчет, и снег в комнате идёт. Джеюн нервничал. Тело трясло. Сейчас он должен дотерпеть до одиннадцати часов вечера и тогда, возможно, он сумеет хотя бы на некоторое мгновение ощутить нечто расслабляюще и успокаивающее.       — Собирайся на обед, фантазёр, через десять минут будет, а ты даже не знаешь, где находится столовая. — насмехался Пак. Как же одновременно и тошно и приятно наблюдать за ломающимися людьми. Он видит эти симптомы изо дня в день: трясущиеся конечности, нервозность, чрезмерная агрессивность, растерянность и гиперактивность, но от этого смотреть на таких, как Джейк, все равно интересно.       — Я — не фантазёр, Пак Сунхун! Я правда видел тебя, и ты пожал мою руку, а после — размазал кровь по лицу! — перешёл на крик Шим. Он рассеяно поднялся с кровати, слегка пошатываясь. В глазах резко потемнело, но парень продолжал идти напролом, лишь бы больше не видеть этого Пака.       — А я — не Сунхун. Научись хотя бы читать и не позорься. — Хун поддержал шатающегося Джеюна. Казалось, делал он это каждый день и с разными людьми, но с Джеюном как-то по-особенному раздражающе.       — Я и есть позор. Отпусти меня, я и сам дойти смогу. Не хватало, чтобы меня трогали такие, как ты, Пак Сунхун. — Шим ткнул пальцем в грудную клетку Хуна, продолжая специально коверкать имя Пака.       — Тебя трогали люди и похуже, пока ты спал, Шим Джунюн. — война началась неожиданно. Сунхун, Джунюн, что придумают они дальше? Именно в этой игре, никогда не стремящийся к первым местам Джеюн, — обрёл спортивный интерес. И только после этого объявления о начавшейся войне, ранее всегда незаинтересованный в делах пациентов Сонхун, — захотел расковырять душу парниши, как тот сделал это со своей шеей.

***

Прошёл обед. Не сказать, что именно этого так долго требовал желудок Шима: пюре — пресное, будто из воды, все с комочками и имеет клейкую субстанцию, котлета — приготовлена на пару, отчего потеряла весь свой вкус, компот из сухофруктов, что так не терпит Шим, — кислый и холодный, а хлеб вообще несъедобный, словно деревянный брусок, а не свежая выпечка. К рыбному супу Джеюн вообще наотрез отказался не то что притрагиваться, даже смотреть. Лишь одно название вызывало у Джейка рвотные позывы.  Обед не удался, курить хотелось в разы сильнее.  Точно, срочно нужно бежать в свою комнату и дожидаться нужного времени. Нет. Юн совсем забыл про условие. Что же, придётся выполнять. Он шёл прямо по коридору, будто бродил в кокосовой стружке, все такое белёсое и рельефное. Только в картинах парень находил что-то родное, своё: чёрные рамы с острыми углами. Взгляд зацепился за нужные вещи.  Не успев завернуть в свою комнату, дабы узнать точное время, Юна перехватила наглая рука и потащила за собой. Крепкая хватка и приятный аромат яблока — единственное, что запомнил Джейк, оказавшись в комнате отдыха, где, по всей видимости, сегодня проводилась групповая терапия. Там, на креслах-мешках, словно на снежинках, сидели три человека: высокий парень, одет в точно такую же пижаму, как и Джеюн, на голове лишь оставалась леопардовая шапка. Наверняка ее не изъяли, потому что она белого цвета. Под его уставшими глазами — два полумесяца, губы — радостно подняты вверх, явно выказывающие заинтересованность в процессе, который Джейк не желает признавать. Рядом — подросток, все та же пижама и чёрные кляксы под глазами, в народе называемые «круги», волосы — спелая клубника, красные и взъерошенные, он сидел и зевал, дожидаясь начала двухчасовой терапии. Справа от подростка сидел кто-то очень худощавый, с уверенным взглядом, казалось, белая пижама ему отнюдь не подходит, лишь рушит образ наглого и уверенного парня, который читался в одном его взгляде. В отличии от Джеюна, это, наверняка, не являлось маской и образом, он действительно был уверенный и наглый.  И последний, наверное, самый светлый, словно то февральское солнце за окном, от которого Джеюн так старательно пытался избавиться, снова предстало перед ним. Только помимо назойливых лучей, добавились громкие возгласы и нескончаемые аплодисменты. Серьезно, он хлопал с такой силой, что ладони в секунду разгорались самым сильным пламенем, а звук — ударял по ушам, оставляя лишь звон за собой. Из уст его вылетали типичные слова лидера группы, цель которого поскорее вывести ее участников на путь истинный и наконец завершить сеанс, ведь скулы определённо должно свести спустя два часа непрекращающейся широкой улыбки.        — Привет всем, ребята! Сегодня у нас новенький, давайте же дружно поприветствуем его и порадуем громкими аплодисментами! — подначивал всех, как прочитал Джеюн позже на бейдже, Ким Сону. Он — лидер группы и по-совместительству — психотерапевт. Жутко противный тип. Весь такой бесконечно весёлый, вечно радостный и невыносимо шумный. Казалось, достаточно просидеть рядом с ним всего несколько минут и ты заработаешь самую резкую головную боль. Шим по-прежнему не понимал, что он тут забыл и как же его раздражало все вокруг.       — Итак, чувствуй себя комфортно! На данный момент мы — твоя семья. — не о такой семье мечтал Джейк все двадцать лет. В его голове лишь мольбы о возвращение домой, к маме и папе. — У нас нет секретов и мы доверяем друг другу на все двести процентов! — кто-то явно прибавлял громкость у этого человека и делал это с безумной скоростью. Прямо сейчас Юн сдерживается, дабы не засунуть указательные пальцы в ушные раковины и закрыть глаза. Чересчур ярко и чересчур громко. Все, как терпеть не может Шим. — А сейчас, попрошу наших, так сказать, стареньких, представиться перед тобой. — поток воздуха донёс до носа Юна ненавязчивый запах свежего яблока, вероятно, туалетная вода, которой пользуется Ким, не из дорогих, иначе она бы держалась стойко. — Начнём мы, как обычно, с самых старших. Хисын, начинай! — Сону довольно хлопал в ладоши, другие подхватывали его порыв, кроме Джеюна. Не хочет, да и рука продолжает изнывать от увечий, находящихся под бинтами.       — Да, да, да, рад видеть всех стареньких и радушно приветствую новенького. — он что, работал тамадой? Для чего нужны такие долгие и затянутые вступления? Очень скучно, хочется в палату и… на балкон. — Меня зовут Ли Хисын, мне двадцать девять лет и я чист уже шесть из них. Начал я свой путь в пятнадцать, он был долгим и, как сейчас я думаю, отвратительным, я справился, но иногда появляются навязчивые мысли, поэтому я все ещё здесь. — Ли стоял возле своего белого кресла-мешка и, дождавшись аплодисментов, присел, наслаждаясь выдавленными фразами психотерапевта: «Ты молодец, Хисын!», «Это очень сильно!», «Умница, что не побоялся поведать свою историю новоприбывшему!». Хотелось развернуться и уйти. Усидеть на этом мешке сложнее, чем кажется на первый взгляд. Подол пижамной рубашки весь помят, по нему в срочном порядке следует пройтись утюгом.       — Следующий на очереди Джей! Мы внимательно слушаем тебя! — зачем Ким ударил Джеюна в бок локтем? Тело и без того еле выдерживало ту боль, происходящую с организмом, а тут ещё и толчок добавился. Слишком сильный. Он хочет так заинтересовать Юна?       — Ну, что могу сказать? Я — Пак Чонсон, мне двадцать три и я чист уже, дайте-ка вспомнить…— показушная задумчивость. Театр одного актёра. И для кого он разыграл эту «смешную» сценку? — Точно! Чист я уже год, но продолжаю находиться в этих стенах, дабы точно понять, что я больше не зависим! — сел со звуком хлопков Чонсон.       — Мы гордимся тобой, Чонсон! А теперь переходим к самому младшему участнику нашей группы — Чонвону! — за эти двадцать минут хлопки настолько надоели Джеюну, что он машинально заткнул злосчастные уши и закрыл глаза. Помогло. Благо, больше нет людей, которых предстоит выслушать, ужасно утомительное и скучное занятие для Шима, любящего лишь говорить.       — Ну, э, меня зовут Ян Чонвон. — парень мялся. Он застенчив и робок. Ему некомфортно. Если по Хисыну понятно, что это общество ему более чем приятно, то в глазах Чонвона читалась нескрываемая тревога. Мгновение, и он разревётся в три ручья, спрятавшись под махровый плед, к слову, тоже белый. — Мне девятнадцать лет и я чист уже год. Как сказал Сону в первый день, когда я был чист только несколько часов: «Это твоя маленькая победа!». Значит, сейчас я совершил «средненькую» победу? — красноволосый сдержал довольный смешок, прикрыв нижнюю часть лица руками, отчего совсем не видно его глубоких ямочек и заразительную улыбку, по-детскому наивную и ребяческую.       — Нет, Чонвончик, ты совершил большую победу! И что мы делаем? Правильно: гордимся тобой! — вторил Сону. Скольким людям за всю свою жизнь он сказал это действительно от чистого сердца? Не потому, что так надо, не из-за работы и обязанностей, а просто от себя. Вероятно, говорил он это только близким, и-то многие наверняка не верили в его слова, зная тонкости профессии Кима. — И сейчас прошу максимально громкие аплодисменты для новенького! — они барабанили по коленям, стуча ногами по скользкому паркету. Чего? Джеюн сидел, рассматривая комнату и считая листья на огромном зелёном цветке, дабы поумерить свой пыл и отвлечься. После — заглядывался на циферблат, отсчитывая секунды до окончания сеанса.       — Не стесняйся и вставай! — Сону подталкивал парня, своими действиями заставляя того подняться на ноги, что еле могли держать тяжёлое, по ощущениям Джеюна, и лёгкое по цифре на весах, тело. Ноги — сахарная вата. Ещё мгновение и она растворится во рту у ребёнка. Рот — заклеен скотчем, не отдерешь, какую бы силу не приложил. Руки так и норовят перебирать браслеты на запястьях, которых, к сожалению, нет, как и остальной бижутерии на Юне. Главное, чтобы не сдали в ломбард. Семейные.       — Мое имя — Шим Джеюн. — точно, образ. Как он мог про него забыть. Это место творит с ним нечто странное. Юн напрягся, выровнялся, окинул всех взглядом «самоуверенного засранца» и довольно хмыкнул в заключение. Участники в минуту почувствовали странное и непонятное чувство, заставляющее мурашки по коже бегать табуном. — Мне двадцать лет и я чист только два дня. — кто стоит в дверном проёме? Почему именно когда наступила очередь Юна для «исповеди», вошел он — Пак Сонхун, забравший все внимание на себя. Пак прошёл к остальным, усевшись рядом со своим коллегой на место Джейка. Знал бы он чьё место занял, подумал бы сто раз, перед тем, как садиться туда. Это вы хотели услышать?       — Это все, конечно, прекрасно, но тут вообще-то надо делиться более подробной информацией, а не фактами, которые знает каждый. Расскажи, что тебе нравится и что ты на дух не переносишь? — крутил ключи на указательном пальце Хун. Ему понравилось наблюдать моментальное превращение Джеюна из: «Я — Бог в этом мире, а вы — простые пешки в моей игре», прямиком в: «Я — маленький трусливый ребёнок. Заберите меня отсюда, я боюсь». И определённо это доставляло особое удовольствие Сонхуну, ответившему на некий «поединок», который начал Джеюн, нажав на ту кнопку экстренного вызова персонала. Ты сам напросился, Шим Джеюн.       — Хорошо, Пак Сунхун, слушай внимательно и, может, запишешь все в свой блокнотик? — Юн хотел сбежать. Сбежать от сужающихся стен, от засасывающих в себя белых зыбучих песков, от растений, что чуть ли не начали с ним диалог, от людей, делящихся своими «победами» от всего и главное — от Сонхуна, крайне одиозного человека в глазах Шима. — Я без ума от одиночества, мне нравятся деньги и власть, я люблю звезды и чёрный цвет, а ещё до жути люблю состояние эйфории и полного расслабления! И больше всего на свете я люблю спать без носков! — тон в голосе Юна повысился. Он, словно чихуахуа, такая беспомощная, но голос подаёт. — Тошнит меня от солнечных лучей и белого цвета. Я не терплю пустые комнаты и яблочный аромат в любом его проявлении. Я не выношу громких звуков и лицемерия. Не могу находиться в комнате с двуличными людьми и выдавливать поддержку. Мне не нравится говорить в компаниях, даже не таких больших. И больше всего мне претит Сонхун! — Джеюн задыхается. Ему срочно нужно успокоиться, выпить воды. Голова кружится. Тело ноет сильнее, чем обычно. Пространство теряет свои границы, все смешивается в одно единое, плывущее перед глазами, белое пятно с вкраплениями зелёного и чёрного. Он сбежал? Нашел выход. Долгожданная свобода? Шим Джеюн — человек, зарывшийся в кучку снега по самый пояс. Шим Джеюн — человек, выбежавший во двор клиники, отчаянно пытаясь одолеть назойливые и раздражающие лучи февральского солнца. Третий раз Юн сталкивается с ним лицом к лицу. Может, его судьба, сродни вампирской, сгореть заживо под жаркими лучами солнца? Шим Джеюн — человек, продолжающий сидеть в одной тоненькой пижаме и сланцах на улице в сильный мороз. Шим Джеюн — человек, переставший чувствовать своё тело. Шим Джеюн — вновь ребёнок, копающийся в снегу. Скоро обязательно придёт мама и заберёт домой, дабы Джейк не заболел. Шим Джеюн — подросток, лежащий на полу квартиры, где побывала настоящая метель. Шим Джеюн — человек, махающий солнцу, принявший свою скорую кончину и представляющий себя в промерзлой февральской земле. Тяжело, наверное, им будет копать. Очень тяжело. Снег хрустит под чьим-то весом. Проминается и издаёт приятный треск, спокойный и неторопливый.       — Джеюн, чертов ты сын! Быстро поднимайся! — эмоции Пака переплетались в единую непонятную смесь. На него страшно смотреть. Он разъярен и зол, но одновременно в его голосе чувствовалось беспокойство и вместе с ним — забота. — Ты живой там хотя бы? — Хун кинул свой пуховик на закопанное тонким слоем снега, тело брюнета. Страшное зрелище предстало перед Сонхуном: парень, весь в снегу, в одной тоненькой пижаме, лежит на улице в тридцатиградусный мороз, глаза его закрыты, а довольная улыбка застыла на красном, пылающем от холода, лице.       — Шим Джеюн, ты… — Сонхун не находил слов. Ни одно из крутящихся ругательств в его голове не подходило под описание этого человека. Джейк — настоящий Дьявол. Юн — не один из людей, он — намного хуже каждого. Все то находящееся в его голове — сродни самому горячему котлу в Аду. — Пульс есть, вставай давай. — Пак бил по лицу. Как же давно он мечтал это сделать и, наконец, его мечта стала реальностью.       — Снова ты? Я тебя просил остановить меня, а ты только и делал, что сидел и молчал. Ты должен останавливать меня, а не сидеть и молчать, дурацкий Сунхун. — Юн поднял свой корпус, дрожа от холода. Его тело не готово к настолько резким перепадам температур. Ещё минута и с его носа будет стекать длиннущая сосулька.       — Опять ты завёл свою шарманку, чертов Юн. Живо одевайся! — Хун пихал в руки куртку, в карманах которой лежали пуховые варежки.       — Мои руки, они не двигаются. — Юн в ужасе. Почему? Почему он больше не может контролировать своё тело? Оно перестало его слушаться?       — От тебя одни проблемы, чертов ты Шим Джеюн. Хотелось мне не знать тебя! — злой и растерянный. Ему страшно. Осознание ударило в голову слишком неожиданно. Придя Хун на пару минут позже, Пак бы больше никогда не смог назвать Юна «чертовым». Сонхун своими трясущимися непонятно от чего руками: будь-то страх, или же мороз, неважно, главное — они дрожали, сильно дрожали, пытался согреть Юна. С такими руками трудно одеть парализованного Джеюна, от своей беспомощности у того лишь текли слёзы и больше ничего. Стеклянные глаза, соленый ручей, что вот-вот, да превратится в площадку для фигурного катания, и мысли о доме. Но, конечно, Сонхун не знал о том, что находилось в голове парня в такой решающий момент, важнее для него было то выражение лица. Кажется, Пак никогда не забудет это: тяга к жизни и полное опустошение. Тогда Джеюн понял, что находится на грани. Второй раз за свою жизнь он едва не переходит черту. Не разрывает тонкую нить и не проходит сквозь барьер. Он всегда находится на волоске. И единственное, что в эти моменты действительно странно — Пак Сонхун, резко появляющийся из ниоткуда и так же быстро пропадающий, ничего не объяснив.

***

Проснулся. За окном глубокая ночь. Те немногие птицы, что не улетают на Юг — давно спят, приютившись в своих гнёздах, ровно как и люди в соседних комнатах.       — Проснулся наконец-таки, Шим Джеюн. А чуйка у тебя хорошая, за десять минут до одиннадцати часов. Похвально. — Сонхун сидел на стуле, возле письменного стола. Он крутил в руках заветную пачку дешевых сигарет, демонстрируя Юну почти полную упаковку. Очень соблазнительно.       — Принеси мне обезболивающее, голова трещит по швам. — Юн сидел, скорчившись в три погибели.       — Так вот же оно. Прямо в моих руках, Джеюн. Через уже восемь минут я дам тебе одну. — нельзя так издеваться над человеком, который несколько часов назад чуть жизни не лишился! И у кого это ещё нет души.       — Позвони моей маме. Я хочу, чтобы она забрала меня. Мне нужно домой. — слёзы накатили вновь. Ужасная ломка. У Юна больше нет сил бороться с ней. Хочется вырвать все волосы на голове, кричать, что есть мощи и сжечь это здание, чтобы оно пылало синим пламенем.       — Что ещё мне сделать? Может, принести тебе твои запасы? Позвонить человеку, у которого ты берёшь всю эту дрянь за бешеные деньги? Не смеши меня, чертов Юн. — Пак выдавливал смех. Почему сердце Сонхуна екнуло? Парень испытывает сожаление к обычному наркоману, чьи кости ломает вновь и вновь.       — Просто останови меня в нужный момент. Это все, что ты сможешь сделать для меня, дурацкий Сонхун. — Шим бился в истерике. Не контролирует эмоции. Он больше не хозяин своего тела.       — Вставай и иди на балкон. Мне все равно на твоё состояние и на бред, что происходит в твоей голове, я просто не хочу остаться в долгу, чертов Джеюн. — разум Сонхуна требует, чтобы он вымолвил эти слова, в отличии от сердца, что разрывается на мелкие частички. Дверь захлопнулась. Юн остался снова один. Тиканье часов капало на мозги ещё сильнее, чем прежде. Кости расщепляются на мелкие кусочки, но Джейк идёт. Идёт, потому что ничего другого ему не поможет. Он ломается. Как физически, так и морально. Напряжение, что не каждый выдержит. Очень мучительно. На балконе — прохлада. Мурашки перепрыгивают через разорванную на мелкие «островки» кожу, по ощущениям они больше походили на человека, в котором было не менее центнера чистой мышечной массы, он весело наступал на раздробленное «что-то», ведь телом это давно нельзя назвать.       — Ты опоздал, знаешь об этом, Шим Джеюн? — сигаретный дым проник в лёгкие. Приятно. Юн глубоко вдохнул. Полное наслаждение. Нужно отключиться от тела, оставив работающим только разум.       — Мои часы изъяли, как я могу точно следить за временем. Мне, между прочим, ходить удаётся не так-то легко, как тебе. — не церемонясь, Юн тянулся к сигарете, застрявшей между двумя пальцами Сонхуна. Под лунным светом Хун выглядел как плод джеюновых фантазий или побочный эффект очередного нейролептика. Халат его давно висел на железных прутьях, на удивление, угольно-чёрных. Копна волос закрыла большую часть лица, оставив лишь выразительные скулы, что своей остротой способны порезать изувеченное тело Юна. Паку — душно. Шиму — холодно. Пак — курит, заполняя лёгкие никотином. Шим — завистливо смотрит, дожидаясь, пока с ним поделятся. Пак — смотрит на Луну. Шим — наблюдает за падающими звёздами. Пак — не хочет возвращаться домой. Шим — только и думает, как сбежать из этого места. Пак — уберёг Джеюна от смерти. Шим — скоро доведет Сонхуна до гроба. Пак — зависимый работник центра. Шим — зависимый пациент.       — На, держи. — Хун протянул одну «трубочку» Юну. Тот, долго не размышляя, сразу же взял ее — заветную сигарету, о которой жаждал весь, казалось бы, бесконечный день.       — Зажигалку дай. — Джеюн готовится поджечь ее. Один конец полностью промок от вязкой слюны Юна, другой — дожидается пламени.       — Ещё зажигалку тебе доверять. Вдруг захочешь себя или, не дай Бог, меня поджечь. У тебя же явно с головой неполадки. — Сонхун категоричен. Он осторожен и внимателен. Следит, чтобы близко к краю Юн не подходил, стоит рядом, почти вплотную, дабы успеть поймать его, если тот, на свою дурную голову, решит спрыгнуть с третьего этажа. Наблюдает за мимикой и поведением. Анализирует каждое слово и пытается ощутить ту боль, через которую проходит Юн в данный момент. Наверняка его ноги вновь стали ватными, а руки не слушаются. Это понятно по сигарете, которую Шим никак не мог нормально расположить между своих пальцев. Они тряслись и тряслись, словно прямо сейчас, тремя этажами ниже, на промёрзлой земле, происходит самое сильное, по меркам географов, землятресение.       — Дай сюда. Не хватало мне, чтобы ты ее уронил. — Пак цокнул. Выхватил изо рта парня намоченную сигарету и поджег. Можно ли это считать непрямым поцелуем? Или, когда очень хочется курить — неважно кто и где держал твою сигарету, главное, что она твоя.       — Ты таким образом меня позлить решил? Сначала дал, а после — забрал, как у ребёнка конфетку. — раздражительность — один из признаков «ломки». Хватало бы Юну сил, он бы точно подарил пару ударов по лицу Сонхуну. Продолжить диалог старого деда, вечно причитающего по любым поводам, Хун не позволил, протянув сигарету к пухлым и кровоточащим губам Джеюна.       — Так будет безопаснее для нас обоих. — Сонхун знал, что курить с чьих-то рук — себя не уважать. По крайней мере, так говорили местные гопники у него во дворе. Лишь проститутки могут брать с рук. Сонхун с этим не согласен. Какая разница что, где и как курить, правильно? Но Джеюн наверняка из тех, кто давал попробовать что-то поистине дорогое и качественное только со своих рук и испытывал полное наслаждение. Джеюн выдохнул, набравшись терпения. Закрыл глаза, дабы не сводить себя с ума от этой медленно тлеющей сигары, но запах жженого табака по-настоящему манил парня все ближе и ближе. Кажется, Сонхун скоро сделает из Джейка ручного песика.       — Вот так, молодец, чертов Джеюн. — Сонхун ликует. Гладит парня по мягким волосам, вплетает свои пальцы в нежный шёлк, путает их и смотрит на Юна, жадно поглощающего почти сгоревшую сигарету. Сильный ветер теперь не кажется таким леденящим, тело — склеилось вновь, но ненадолго. Расслабленное состояние — высшая степень удовольствия. Ему хочется ещё. Неважно, будет это с рук Сонхуна или кого-то ещё похуже, хотя таких монстров, как Пак, ещё поискать надо.       — У тебя осталось ещё пять сигарет в упаковке. Я хочу каждую из них. — Джеюн твёрдо, без капли дрожи в голосе, требовал продолжения. Сейчас он перестал цепляться взором на разбросанный по всему балкону медицинский хлам: пустые коробки от медикаментов, флаконы от капельниц, не распакованные шприцы и обилие жгутов. Все это навалено друг на друга, образовывая хаос. Вместо этого перед глазами Юна лишь он — Силуэт, или же «дурацкий Пак Сонхун», чьё лицо Шим по-прежнему не в состоянии рассмотреть и не из-за плохого зрения или отсутствия сил, нет. Из-за длинной челки, закрывающей чуть меньше половины лица.       — Как это тебе, чертов Джеюн, могли понравиться сигареты, стоящие всего-то сто рублей. — Хун выудил ещё одну. Поджег, но не давал Джеюну, не дождавшись ответа. Наоборот, стоял и выпускал длинные никотиновые клубки в открытое пространство, ловя полное удовлетворение.       — Лучше просто молчи, дурацкий Сонхун. Выйду, буду тебе доставлять только лучшие сигареты, а сейчас, пожалуйста, не испытывай меня. — снова волна паники окутала Джеюна. Внезапно и без предупреждений. Но тяга к никотину сильнее. Сдерживаем панику.       — Не напрягайся, мне и этого достаточно. Не хочу получать подачки от таких, как ты. — дразнит сигаретой. Кулаки сжались. Агрессия так и кипит внутри Джеюна. Как тяжело сдерживаться. Может, прямо сейчас разбить кулаки в кровь, чтобы их снова перевязали свежими бинтами? Нет, тогда Сонхун точно запрет Юна в ненавистной комнате. Ему этого не нужно. Единственное, что поможет Джейку остудиться — не воздух, заставляющий короткие волоски на руках подыматься, а оставшиеся пять сигарет в помятой упаковке.        — Я не останусь в долгу. И не провоцируй меня, пожалуйста. — Шим изнывает. Пошатывается, опрокидывая голову за железные прутья. А внизу хорошо.        — Не делай так, свалишься. — Хун злится, но выполняет единственную просьбу Джеюна — останавливает его. Останавливает от малейшей глупости, что может появиться в его чертовых мыслях. Джеюн, чертов Джеюн.  Мягкая рука вновь гладит впалые щёки Шима. А ведь когда-то они были его шармом. Такие пухлые и милые, их хотелось тискать и сжимать. В отличие от нынешних. Что стало с Юном.        — Выглядишь, как наркоман. — Пак усмехается. Но почему в данный момент его улыбка искренняя и не надменная? Что сделалось с Хуном и почему он почти выкурил всю сигарету в одиночку, выпуская густые клубы дыма в разгоряченное лицо Шима. — Синяки под глазами, худощавое лицо и уставший взгляд. — Сонхун крутит лицо как ему вздумается: поднимает вверх, после опускает в исходное положение. Шим лишь скалится. — А губам ты не даёшь даже времени на восстановление. Почему ты такой? — Хун разглядывает глазницы, наполненные слезами. Текут сами. Не контролирует эмоции давно. Он проводит шершавым пальцем по нижней губе, трогая все ранки и болячки.        — Я не наркоман. Перестань называть меня так, дурацкий Сонхун. Просто дай мне выкурить все твои запасы, мне тяжело. — Юн шепчет. Силы совсем на исходе. Вот-вот батарейка сядет и Джеюн больше никогда в жизни не скажет этих слов: «дурацкий Пак Сонхун».        — Ты думаешь, я не знаю, что тебе тяжело? Не попал бы ты сюда, не испытывая трудности и недомогания. Просто дай обещание, что, выйдя отсюда, ты завяжешь. Я сейчас не шучу. Тебе нужно восстановить твой внешний вид и направить свою энергию в правильное русло. У тебя есть возможности и способности, но ты все это упускаешь. — ещё не потушившийся окурок полетел в холодный сугроб под балконом. А ведь на его месте мог оказаться Джеюн, не сдерживая Пак его.        — Я не даю обещания, которые не смогу выполнить. Не удивляйся, если ты вновь меня встретишь в этих стенах. А может… — шёпот стал тише. Держись, Джеюн. Он мешался с умеренными звуками воющего ветра, успокаивающим своей неторопливой мелодией. Тело разряжается, выпускает негативную энергию. Хочется быть ветром, не думающем ни о чем, без житейских забот и тика в голове. Внезапно несёшься со стороны Севера, доставляя людям дискомфорт.        — Без всяких «может». Дай обещание или больше никогда не появишься на этом балконе. — Сонхун поставил на кон своё будущее. Чёртов Джеюн, заставляешь Сонхуна прибегать к таким мерам. Что ты вообще такое? Джейк мнётся. Мнётся от выбора. Его мозг с трудом переваривают любую поступающую информацию. Он желает вновь оказаться у себя в комнате, на стенах которой красуются плакаты с ретро автомобилями. Юн жаждет снова обнять свою маму и в миллионный раз признаться ей в такой сильной сыновьей любви. Подойти к отцу и обсуждать с ним устройство машин, выбирать, какая же все-таки лучше и не прийти к единому ответу. Зачем он открыл ту дверь когда-то?       — Твоя взяла. Как же ты меня бесишь, дурацкий Сонхун. — Шим ударил работника в грудь. Почему она такая накаченная?        — Вот твоя награда, чертов Джеюн. — Пак протянул ему сигарету без пылающего пламени на конце. Хочется сломать ее, изолировав Юна от всего, но не может — жалко. Луна опыляла своим сказочным свечением всю близлежащую территорию. Она погружала в сказку, напоминая о детстве, когда все мысли чистейшие, словно их хорошенько помыли с мылом, обработав антисептиком. Звезды лишь придавали шарму. Мелкие сияющие крапинки, манящие и забирающие все внимание. Словно заворожённые — смотрят на небо и молчат, деля последнюю сигарету на двоих.  Юн — не в силах вымолвить и слова. Сонхун — любит молчать.

***

Джеюн спал. Спал, практически не выходя из своей комнаты. Он застрял. Не желает никого видеть и разговаривать. Может, так Юн восстанавливает свои силы, которые истратил за долгие годы. А может, он все-таки устроил бойкот. Но, несмотря на его беспробудный сон, Пак Сонхун приходил, ставил капельницы и сидел. Сидел у окна, будь-то пасмурный зимний день, или ледяная ночь, окутывающая абсолютным мраком и тьмой. Наблюдал за спящим Юном. Рассматривал его лицо и тело. Такой весь приторно-сладкий, в каких-то моментах даже манящий и соблазняющий, но сильно исхудавший за эти несколько дней в клинике.  Казалось, Сонхун — единственный из персонала, что проводил так много времени с пациентом. Он брал дополнительные смены, навещал Шима в свои выходные, ради того, чтобы просто поглазеть на него. Сонхун — никому не доверял заботиться о Джеюне. Запрещал менять ему одежду и доставлять медикаменты. Ставить капельницы и смотреть на джеюновы закрытые глаза. Касаться его невозможно больного лица, обводя пальцами линию губ.  Сонхун — каждый день приносил еду из своего дома Шиму, оставляя все на письменном столе, в надежде, что тот, после пробуждения, испробует стряпню, приготовленную Хуном собственноручно.  Сонхун — постоянно закрывал шторы в комнате, которые каким-то чудным образом вновь открывались, словно назойливый психотерапевт, от которого за километр несёт химозным ароматом зелёного яблока, выжидал, пока Пак покинет апартаменты Юна.  Сонхун — не появлялся дома, дожидаясь, пока Джеюн выйдет из своего шаткого состояния.  Джеюн — просыпался редко. Ходил в туалет и возвращался в кровать, игнорируя спящего Хуна, неудобно расположившегося на стуле.  Джеюн — выбирался в комнату отдыха и забирал махровый плед. Сонхуну было холодно, он дрожал. Сердце сжималось.  Джеюн — притворялся спящим, дожидался, пока Сонхун снова погрязнет в мире снов и наблюдал. Подходил и убирал длинную челку с лица, обводил линию скул нежными прикосновениями, совсем не надавливая, мало ли это потревожит Сонхуна.  Джеюн — отвлекался на Сонхуна, наблюдая за ним из-за густых ресниц. Глаза не открывал. Для Пака он спит.  Джеюн — сдерживался, дабы не заговорить с Сонхуном. Шим понял, что молчать Хуну нравится больше, чем курить.  Прошла неделя. Родители совсем не навещали Юна. Казалось, они обижены или вовсе забыли о своём сыне. Может, они просто не хотят принимать Джеюна, всего изувеченного и сломанного. Интересно, как они там? Джейк привязан. До безумия привязан к ним. Какова будет их реакция, когда в один момент им позвонит жуткий номер и сообщит о совершенно здоровом Джеюне. Будет это, конечно, нескоро. Все из-за самого Джейка. Он — не соглашается с правилами клиники, наркологический центр — не соглашается с условиями Джеюна.  Все, хватит пролеживать бока, пора брать себя в руки. Куда делись повязки на руках и пластыри на шее? И где носки Юна?        — Дурацкий Сонхун, где ты, когда так нужен. — Шим жал изо всех сил на белую кнопку. Ему нужно увидеть Сонхуна.        — Мне хватило одного раза, чтобы прийти сюда. Не стоит насиловать кнопку, сломается. — Пак запыхался. Бежал. Но почему в его словах ничего не поменялось? Или он может показывать свою заботу только действиями, а говорить очень холодные и грубые вещи?        — Останови, пожалуйста, дурацкий Сонхун. Я устал лежать. Мне надоело спать и я очень голоден. — Джеюн плачет. Срывы не прекращаются.        — Почему ты ведёшь себя, как плакса? — Пак присел на край помятой кровати. Что делать? Как поддержать и успокоить? Обнять? А вдруг отвергнет, рискованно.        — Они не останавливаются. — парень шмыгал, судорожно вытирая бесконечный поток воды из глаз. Естественно, не останавливаются. С каких пор Шим считал слёзы чем-то постыдным. Это единственная эмоция, которую он запрещал себе с малых лет. В саду воспитательницы говорили не плакать, ведь, как бы стереотипно это ни звучало, мальчики не плачут. Они — защитники, не показывающие свою слабость никому. Даже наедине с собой. В школе учителя ругали за них, порой наказывая плохой оценкой в журнале. Как после этого, скажите мне, продолжить спокойно проявлять свои эмоции, которые ты хочешь, а не которые являются «правильными» в определенный момент.        — Хорошо, поплачь. — Сонхун решился. Подставил своё плечо, укутанное в медицинский халат, для Юна. Заместо влажной подушки, что явно нуждалась в замене. Он неторопливо поглаживал спину Шима, тёплыми руками проникая под ткань хлопковой футболки. Почему она серая? Убаюкивал Юна своими кроткими касаниями по макушке, пальцы пропускали грязные спутавшиеся угольные волосы через себя. Пак оставлял следы влажных поцелуев по периметру головы, пока Шим выпускал эмоции.        — Это нормально? — Юн заикался, вытирая сопли и слюни запястьями рук, зарывавшись сильнее в крепкие объятия Пака. Почему именно с Хуном Шим, словно пластилин. Сонхун, кажется, может сделать из Джейка абсолютно любую фигуру, лепит идеального человека, или же достаёт «настоящего» Шима с морского дна.        — Тебе кто-то говорил, что нет? — Сонхун продолжал. Медленно и нежно. Мама так не обнимает. Этот знак ощущается по-особенному прекрасно и одновременно страшно. Зачем Юн доверился первому попавшемуся человеку так быстро? Вероятно, аура этого места ломает Юна сильнее, чем любые вещества.        — Ты не говорил. — успокаивается. Джеюну достаточно ласковых прикосновений Пака, дабы ощутить умиротворение. Слёзы больше не капали, лишь громкие всхлипы прерывали мёртвую тишину ночи.        — Может, воды? — концы окрашенных волос больно кололи глазные яблоки. Не может поправить, нельзя отпускать Джеюна.        — Я же не инвалид. Могу сам себе воды налить. Как ты там говорил? «Ты — не инвалид, ты — зависим…» — признал? Или же просто процитировал слова Сонхуна, крутящиеся в голове каждый день.        — Я вижу, ты пришел в себя. — не хочется, конечно, отпускать крошечное тело Шима, но и показывать этого Пак не желает вдвойне.        — Я хочу есть. Мой живот ужасно сводит. Столовая уже закрылась? — Джеюн игнорировал Сонхуна, лишь расстроился, когда руки Пака больше не делилась теплотой с прохладным телом Шима.  Сонхун ничего не сказал. Просто ушёл. А что ещё ожидал Шим от него? Он, как тот Силуэт, появляется и уходит в неподходящие моменты. Джеюн пьет. Много пьет. Не может напиться. Жажда не утоляется.        — На, ешь, пока горячее. — Сонхун отдал свой запас еды на ночную смену. Сегодня он останется без перекуса.        — И что мне за это нужно пообещать? — Джеюн насторожился. Окидывал Пака непонимающим взглядом, явно отыскивая подвох в его действиях.        — Ничего, просто ешь. Бери, пока дают, чертов Юн. — злится. Он что, действительно кажется таким плохим в глазах Шима? Почему тот думает, что Сонхуну обязательно требуется что-то взамен. Хун наверняка не хочет, чтобы его подопечный умер от голода.  Джеюн — сидит за письменным столом, жадно поглощая еду, принесенную Сонхуном. На вкус совсем не та стряпня, подающаяся в столовой. Да и в меню наверняка нет такого: паста с курицей и грибами под сливочным соусом. Очень вкусно.  Сонхун — сидит на кровати, словно надзиратель, пялит на Джеюна, дабы не осталось ни одной крошки в контейнере.  Джеюн — пил ромашковый чай. Сонхун — думал.       — Джейк, — Сонхун начал диалог первым? Не с придирки или едкого высказывания. Лишь еле слышимое «Джейк», ласкающее слух. И когда в его словах появилось столько трепета? — Ты же сдержишь своё обещание? — привязался. И зачем он только вспомнил про него.       — Ничего гарантировать не могу, но я постараюсь. — Юн оставил опустошенную посуду на столе. Кто-то да обязательно заберёт их и приведёт комнату в чистый вид. Джейк сел рядом. Напряжение. Тело — щекочет. Хочется курить. Очень много, задыхаясь от никотина. Ещё больше не терпится повторить «дорогу». Но стоит ли?       — Сигареты с собой? — Юн постарался забыть момент своей слабости. Теперь он — маска. Личность, что долго находилась в отставке.       — Всегда с собой. — Пак не сопротивляется. Лишь хочет снова впустить свои руки в запутанные кудри. — Открой окно. Сегодня я не один из персонала. Джейк открыл. Выключил большой свет, оставив гореть лишь маленькие лампочки, тускло освещающие большое пространство. Мгновение, и температура в комнате становилась все ниже и ниже, остужая открытые руки Шима.       — Надень. — Пак стянул с себя халат, протянув его Юну, усевшемуся на жесткий подоконник без единой пылинки. Кто же знал, что ткань настолько плотная, что смогла скрыть чернильную футболку, плотно обволакивающую грудь Сонхуна. Джейк не рыпался. Взял и надел, как и сказал Пак. Халат весь пропах. Пропах дешевым табаком и приятным одеколоном. Кажется, он действительно дорогой.       — Хочешь сделать «бабочку»? — Джеюн прикусил губу. Желает проверить реакцию Хуна. Жаждет заставить его непоколебимое лицо смущаться.       — Заманчиво. — Пак спрятал губы. Сжимал их, находясь в предвкушении чего-то запретного и одновременно трепещущего сердце. Падающий сигаретный пепел лежал на подоконнике, оставляя чёрные следы. Сонхун затянулся. Отчего его голову пронзили искры. Очень будоражит. Сердце колотится у обоих. Тусклый свет сливается с лунными лучами, отражающимися на глянцевом полу, заливающими комнату серым. Джеюн ждёт. Расстояние давно сократилось. Теперь Хун стоит перед Шимом, практически вжав его в стекло, а Юн и не против.       — Не сильно увлекайся. — Шим выудил сигару из ослабевших рук, положив ее рядом дотлевать. Лицо Сонхуна слишком близко. Дым изо рта врача врывается в изголодавшиеся легкие. Пару миллиметров и губы вот-вот сомкнутся. Жарко. Да так, что хочется раздеться. Снять с себя ненужную ткань, болтающуюся на теле. Она душит. Давит, не позволяет прочувствовать все в полной мере. Ладони Юна вновь оказались на груди. Упругой и слишком соблазнительной. Хочется пощупать ее без футболки. Сонхун — ещё держится. Останавливает себя, дабы не коснуться сладких губ. Джеюну — не терпится искусать манящие губы, заставить их кровоточить самой яркой жидкостью. Сонхун — ластится. Трогает шею и лицо. Джеюн — поддаётся. Постоянно облизывается, дабы не накинуться прямо сейчас. Сонхун — проиграл. Коснулся запретного плода, ведь он так сладок. Джеюн — исполняет свою мечту. Кусает губы до крови, жадно слизывая бардовые капли. Сонхун — не чувствует боли, лишь напряжение в области паха. Он погружается в этот момент с головой, совсем забыв о последствиях. Джеюн — играет. В этом деле у него нет равных. Ему нравится дразнить дурацкого Сонхуна, обвивая его длинную шею руками. Шим стягивает ненавистную футболку из хлопка и трогает желанное тело. Сонхун — закатывает глаза, доверившись Джеюну в этот момент. Тела обоих — пылали. Джеюн на время забыл о, ломящем суставы, хрупком теле. Сонхун испытал это впервые: ужасное недомогание и жажду. Пак — хочет здесь и сейчас. Джеюн — дает ему возможность сделать это здесь и сейчас.

***

Три месяца пролетели слишком незаметно для Джеюна. Он больше не рвался домой, сбегая из клиники. Ежедневные встречи с Сонхуном, запомнившиеся ему самыми сладкими и страстными поцелуями темной ночью, напористыми прикосновениями и долгими разговорами, едой из дома Хуна и ромашковом чаем, окрасили трехмесячную изоляцию во все самые яркие цвета, кроме белого. Джеюн — запомнил каждый миг: сигаретный дым, проникающий в его организм через жаркие поцелуи Сонхуна на балконе, подоконнике и за будкой охранника, что сладко спал, пока теплым апрельским вечером парни забывались друг в друге. Сонхун — человек, спасший Джеюна той самой ночью. Действовал на него лучше всяких терапий и таблеток. В список зависимостей Шима добавилась одна очень саркастичная и до жути раздражающая личность Пака. Он — дурацкий Сонхун, заставивший Джеюна потеряться. Вытащил все самое тайное и сокровенное, слепил из него идеального парня и человека. Теперь Джеюн стал мягче и вернул свои щёки. А Хун лишь радуется. Он — чертов Джеюн, заставивший ледяную глыбу, что окутывала Сонхуна с самого рождения, растаять. Вытянул из него всю заботу и ласку, что скрывалась где-то слишком глубоко, отчего Хун даже не подозревал, что способен на подобное. Джейк лишь добился своего. В этой войне — проиграли обе стороны, проникнувшись странными чувствами друг к другу. Их мысли, как дети, слишком чистые, а любовь — до жути молчалива. Кажется, все звёзды давно замолкли от такой чистоты. Не говоря ни слова, они продолжали сидеть, сжимая руки друг друга, чувствуя плечами мягкий хлопок, но мягче оставались только объятия Пака и губы Шима.       — Твои родители уже выехали. Мне точно не нужно выходить? — на подоконнике все так же чисто. Юн трогает изящные руки Пака. Кажется, пока он его держит за руки — у Юна ничего не болит.       — Не стоит, мы ещё увидимся. У тебя отпуск в понедельник начнётся. Потерпим. — красные глаза Джеюна вновь наполнились слезами. Он не спал всю ночь, бессонница дело такое. Лежал и играл с волосами Пака, что так мило согнулся «калачиком» на его узкой кровати. Теперь эта палата наполнена Джеюном, и Сонхун, вероятно, никогда не сможет воспринимать кого-то другого, лежащего все на той же койке.       — Хорошо. Не забывай про обещание, пожалуйста. — Пак молил. Он, конечно, доверяет Юну, но боится. Боится, что тот сорвётся. Он слишком «падкий».       — Я постараюсь. — Юн боится. Ничего не обещает. Он слишком хорошо узнал себя за эти три месяца. Юн на свободе. Но почему она не ощущается должным образом? Привязался к месту, которое ненавидел больше всего. А точно ли к месту? Сложно освоиться. Что делать? Пойти в универ или закрыться в комнате и не говорить с родителями. Желание совсем отпало после их разочарованных лиц и нагнетающего молчания в салоне автомобиля. Теперь смело можно вычеркивать строчку «гордость родителей» в биографии Джеюна. Он ее потерял. Ровно как и их доверие. Стыдно. Безумно стыдно ходить с клеймом «наркомана» в огромном коттедже. Даже смешно больше не видеть развешанных по всему дому фотографий Джеюна с самой выписки из родильного дома. Настолько разочаровались.       — Мам, пап, я это… — Джейк чесал затылок. Думал, как отреагируют родители. — Пойду прогуляюсь. Там погода такая хорошая, солнышко светит, да и май уже, тепло очень. — мямлил Юн. Все ещё стыдно.       — Иди, ты и так белого света долго не видел, но чтобы ровно через три часа стоял на пороге дома. — мама раздражённая. Тон ее — грубый, совсем несвойственный ей. Как же вернуть доверие родителей вновь? Отец перестал контактировать с ним от слова «совсем». Не пускает больше свои шуточки про девушек, как делал это каждый раз, когда Джеюн уходил «погулять». Теперь-то они знали, что ходил он далеко не развлекаться с девушками, а сидел в пыльной квартире и потреблял. Новость о том, что их сын, помимо того, что зависим, так ещё встречается с парнем —точно доведёт каждого до инфаркта.       — Да, хорошо. Ни минутой позже. — Джейк пытался. Пытался шутить и снова быть «на одной волне» с родителями. Но, к сожалению, те закрылись бетонной стеной.

***

Наконец на лице Юна красуются брендовые солнцезащитные очки, скрывающие его огромные синяки под глазами и красные белки, а заодно выполняют свою главную функцию — защиту от палящего солнца. Только сейчас оно до жути горячее, в минуту нагревающее чёрную одежду Юна. Он словно в трауре, забрал у Сонхуна ту самую футболку, но на нем, в отличии от Пака, она висит, на ноги же надел все такие же чёрные шорты, чуть не доходившие до колен. Поистине жарко на улице. Джейк сидел в парке, дыша свежим воздухом. Теперь он курит только те сигареты, сблизившие их с Сонхуном в ту самую ночь. Вкус клиники и Пака. Лучшее сочетание для одинокого Джеюна, сидевшего на ребристой лавочке. Он наблюдал за детьми, резвившимися на детской площадке. Мечтал прокатиться на паровозике, вагоны которого были в виде персонажей из популярного мультсериала «Смешарики». Дизайнер этого паровоза явно пересмотрел их когда-то очень давно. Юн смеялся. Смеялся звонко, но не ощущал себя счастливым. Внутренний голос все твердил и твердил ему непрекращающимся потоком слов, от которых, по идее, Юн должен был избавиться ещё в клинике: «Позвони ему», «Иди по координатам», «Давай, ты же так этого хочешь», «Ну же, Шим Джеюн, чего это тебе стоит?».       — Нет, нет, нет! — Юн распугал всех воробьев своим истошным криком. Он взялся за голову, вырывая клочки волос. Нет, Джейк, держись. Ты же обещал. До понедельника осталось два дня. Потерпи эти выходные один. Пожалуйста, Джеюн. Нужно вернуться домой. Свобода слишком плохо влияет на Джейка. Точно, дом. В комнате темно и пахнет гнилью. Нет, в ней никто не умер. Джеюну мерещился запах. Противный, вызывающий рвоту. Кажется, он быстрыми шагами вновь бежит в бездну. Глаза его — безумны, как и мысли. «Расслабься, Шим Джеюн», «Одна дорожка погоды не сделает», «Ну же, Шим, не сопротивляйся». Юн, словно сидит на электрическом стуле и все никак не может уйти в иной мир. Разряды пронзают каждый миллиметр и Джеюн не в состоянии справиться с этим чувством. Тянет блевать, разрезать все вены, захлебнувшись в собственной крови. Нет, Джейк, ты должен. Ты обязан продержаться. Осталось две ночи и один день. Засни. Не получается… Джеюн — борется, но, кажется, скоро проиграет. Он кричит в подушку, ёрзает в кровати и все никак не может взять разум под свой жесткий контроль. Джеюн — медленно убивает себя. Как же хочется в квартиру. Дурацкий Сонхун, почему тебя нет рядом. Джеюн — берет телефон. Руки трясутся. Он не попадает по буквам. Перед глазами все плывёт: «Оидвм лбын дкнтгм, ине гуэна жоща арчмо сейчас.» Джеюн — ликует. Хватается за лицо и смеется. Теперь уж точно появился настоящий смысл все это терпеть.

***

Воскресенье началось с проливного дождя. Спрятавшись в бесформенное худи, Юн то и дело оглядывался по сторонам заброшенного здания, дабы убедиться, что никто не следит за ним, но капюшон толком не позволял этого сделать. Снял его. Все ещё жарко. Тело ломило намного больше, чем когда-либо. Даже в клинике это ощущалось не так сильно. Он идет, ногами собирая каждую лужу. Где же этот кирпич, за которым находится то, ради чего Юн промок насквозь и намочил футболку Сонхуна. Отыскал. Нет времени идти на квартиру. Нет желания звать друзей. Он все сделает сам. Добравшись до самого последнего этажа заброшенной пятиэтажки, Юн пробирался через кучу мусора, а перед его глазами падала штукатурка на разваливающуюся лестницу. Юн — сидит на холодном полу, полностью озябнув от ливня. Юн — достал свою карту и, положив картонку, найденную где-то по дороге, судорожно трясущимися руками, пытался сделать ровные дороги, но не получалось. Вышли они извилистыми, словно путь Джеюна в этом мире. Каждый раз он сворачивал «не туда». Юн — наклоняется, вдыхая первую. В голове появляется образ родителей. Уже все равно. Юн — ловит моментальное расслабление. Этого мало. Нужно ещё. Вдыхает вторую. Волна окутала его теплом. На сей раз к родителям добавился образ Пака. Ему плевать. Юн — вдыхает еще и еще. В запасе у Шима еще три четыре пакетика. Он в Раю? Юн — истратил все. Сидит, вокруг плавают киты, а он — захлёбывается. Почему спасатели не выполняют свою работу? Он же утонул. Силуэт? Он снова тут. Подходит. Совсем близко. Такой красивый. Он что, Посейдон? Стен нет, как и пола. Джеюн растворяется в пространстве. Левйтирует. Падают сверху капли воды дождевой. Юн упал на самое дно. Отчётливый удар раздался взрывом по телу Джеюна. Рука отлетела. Смешно. Теперь точно инвалид. Дурацкий Силуэт, уйди. Не нужно смотреть таким взглядом. Назад дороги нет. Джеюн — вопит. Вопит от подставленного к горлу ножа. Он до жути боится ножей у горла. Хотя, режь. Джеюн — бьется в конвульсиях. Забавно. Когда воздух из газообразного состояния перешёл в твёрдое? Раз, два, три… руки все в крови. Почему вместо ногтей у Джеюна остро заточенные лезвия? Джеюн — режет живот. Почему он лежит на облаке? Силуэт, не путайся под ногами. Не видишь, Джеюн плавает в дорогом вине.       — Дурацкий Сонхун, останови меня, пожалуйста. — последнее, на что хватило сил Джеюну. Дурацкий, дурацкий, дурацкий Пак. Сидит там у себя на работе и считает часы до встречи с тобой, Юн, а ты. Джеюн — перестал что-либо чувствовать, кроме боли. Крики. Крики, что вырываются из самых недр души. А есть ли она? Теперь остался только Юн и Дьявол. Мило. Джеюн — не дышит уже давно. Глаза закрыты. Силуэт сидит. Кажется, что-то соленое попадает на открытые раны. Щиплет. Джеюн — красивый юноша, душа которого навсегда осталась в этом заброшенном здании. Джеюн — не чувствует биения сердца. Забавно. Где он?

***

Год? Наверное, прошло больше. Гораздо больше. Но насколько? Волосы Пака доходили до лопаток. Пять лет?       — Чертов Джеюн, меня едва впустили сюда. — Пак рыдает. Сердце болит. Сигареты не спасают. Перед его глазами то, о чем упоминал Джеюн много раз: семейное кладбище семейства Шим. На дворе — май. Вовсю цветёт сирень и почки на деревьях давно открылись и показали первые цветки. Сонхун сорвал немного сирени, Джеюн ее любил.       — Ну что, чертов Юн, не сдержал? — слёзы капают на колени. Пак сидит перед могильной плитой с напечатанной на ней фотографией Шима. Он здесь такой счастливый: стоит и улыбается. — Надеюсь, ты сделал это с улыбкой на лице, чертов Юн. Хотя бы раз мог ты подумать не только о себе? Дурак дураком. — Сонхун, ты пришел сюда поругать давно погибшего Джеюна? — Пять лет, а я никак не отпущу тебя, чертов ты дурак, Юн. Я принёс тебе сигареты. Там, в Аду, наверняка нет ничего подобного. — усмехается. Как же он не углядел. Не остановил. Ни он, ни Юн не выполнили обещаний, данные друг другу однажды. — Прости, что я так и не сказал тебе этих слов. Я люблю тебя, чертов Шим Джеюн. Так же сильно, как и ненавидел в первый день. Обещаю заглядывать к тебе почаще. Надеюсь, ты меня не забыл. Променял на наркотики, но не забыл. Я буду в это верить. А пока, пожалуйста, давай помолчим. — Сонхун водит пальцем по уже совсем не шелковистым волосам Юна, трогает любимые щеки, целует давно не живые и совсем без ссадит и увечий больше не мягкие губы Джеюна. Пак Сонхун — парень, сидящий в тишине на могиле своего парня. Пак Сонхун — парень, проживающий смерть единственного человека, которому он смог доверить своё сердце. Пак Сонхун — парень, бросивший абсолютно все, связывающее его с прошлой жизнью. Пак Сонхун — парень, смотрящий на самую яркую звезду в небе, думая, что где-то там, на самой верхушке сидит он, его Чертов Шим Джеюн, наблюдает за ним и продолжает заливаться искренними чувствами. Пак Сонхун — парень, не желающий отпускать Чертова Шим Джеюна. Пак Сонхун — парень, что разбился в тот самый день: 15 мая 2022 года. Пак Сонхун — парень, любящий Джеюна самой чистой любовью.  Шим Джеюн — парень, потерявший абсолютно все. 

Шим — лежит в сырой земле, наблюдая красивейшие звёзды каждую ночь.

Пак — лежит в своей кровати, смотря на те же звезды, взглядом ища Чертова Шима. 

Пора?