Синее, с серебром

      Жеглов курит, как в последний раз. Затягивается глубоко, наполняя легкие дымом, и сигарета тлеет быстро, до самого фильтра, обжигая ему пальцы. А он едва замечает. Обычно пачка кончается к ночи, в тяжелые дни — к полудню. Папиросы дешевые и ужасно горчат, другой на его месте давно бы задохнулся.       Они не подростки, чтобы доказывать друг другу, кто круче, но Шарапов, напрочь забыв об этом, учится курить. Терпкий дым душит и разъедает горло — он давится, кашляет и краснеет, но не сдается. Внутри становится нестерпимо горячо — так же, как от внимательных глаз Жеглова.       Глеб все видит и не может удержаться от насмешек, но незаметно привыкает оглядываться в поисках мальчишки, когда достает папиросы. Он вечно забывает, куда положил спички, а у Шарапова они зачем-то всегда в кармане.       Когда они вместе, Володя чувствует себя преступником, а Глеб сомневается в собственном героизме.       Старший вихрем врывается в кабинет и с любопытством оглядывает новенького. Чуть приподнимает бровь и довольно кивает, когда тот, не смутясь, протягивает руку. Молодой, резвый, с опытом. Ему нравится эта открытая улыбка и жажда жизни в синих, как мирное небо, глазах.       Ему не нравится, как внутри что-то болезненно дергается от первого же прикосновения к твердой, теплой ладони.       Жеглов прямой, напористый, не лезет за словом в карман и мастерски играет людьми. Если он рядом, не страшно ни в огонь, ни в воду — так Шарапов думает, зная Глеба всего пару дней.       Мальчишка — честный, храбрый до безрассудства и упрямый настолько, что временами у старшего нервно дергается глаз. С первого дня Шарапов не соглашается с его методами, спорит вслух, не боится повысить голос, и Жеглов кричит в ответ, не скрывая раздражения и досады, хотя на самом деле ему нужна эта встряска.       Когда они вместе, где-то между ними рождается истина, которую поодиночке им не признать.       Поступает тревожный сигнал, Глеб командует: «Выезжаем!», и Володя, забыв недавние разногласия, пулей вылетает за дверь. Он не отстает ни на шаг, рвется в бой, прикрывает, помогает перевязать мелкие раны, и, чем бы ни закончилась схватка, смотрит на старшего с уважением. Жеглов избалован вниманием, но восхищение в глазах этого доброго мальчишки отчего-то чертовски льстит.       Глеб Егорович держится строго и требует со стажера вдвое больше, чем с остальных. С головой заваливает бумажной работой, отправляет на внеурочные дежурства по городу, берет с собой на любые задания, дает распоряжений больше, чем часов в сутках, причем половина из них противоречит друг другу. Скидывает самые безнадежные дела, срок которых — хмурое и отрывистое «вчера!». Шарапов не смеет жаловаться. «Понял, принял, выполнил!», — только и слышит от него Жеглов.       Он то и дело цепляется к нему с мелкими придирками, а коллеги уже не скрывают изумления. «Опять все самое интересное — Володе… А мы?». «С нами ты так не носился!». «Жеглов, да отстань ты от Шарапова… Показал он себя — хороший, наш парень!». Глеб рявкает: «Я начальник, мне решать!», и они замолкают, но сочувствуют новенькому. «Ему и так непросто. Сломается мальчишка, уйдет…». Старший все слышит, мрачнеет и замыкается, с головой уходя в очередное расследование.       Он знает, что сам ставит себя в дурацкое положение. Он не может не замечать Шарапова с того момента, как он перешагнул порог его кабинета.       Даже ночью ему не не дают покоя эти синие глаза, что светятся искренним счастьем, когда он смеется, и ловкие, бледные, мягкие пальцы несбывшегося пианиста.       У Жеглова — хроническое головокружение и надоедливые молоточки в висках. «Черная кошка» и выволочки от начальства, воры в законе и мелкие карманники, ночные бабочки-малолетки, бытовые убийства, чужие слезы, кровь, грязь… И Володя. Неведомым образом он успевает сделать все, что приказано, и вернуться к вечеру на работу, чтобы досаждать начальству вопросами, пререканиями и щенячьим восторгом.       Глеб почти не противится — забывает о делах, слушает, объясняет. Иногда, под настроение, язвит. Ему нравится делиться опытом, но еще сильнее хочется предостеречь. Чтобы розовые очки Володя снял сам, не успев порезаться осколками так же сильно, как когда-то Жеглов.       На город опускается ночь, и Шарапов зовет старшего к себе — спокойно и небрежно, будто они знакомы лет десять и пережили вместе, как минимум, голод и войну. «Ну нельзя же так», — ворчит про себя Жеглов, слушая беззаботную болтовню мальчишки о просторной комнате и запасном диване. Но отказаться, глядя в эти чистые, доверчивые, блестящие весельем и юностью глаза, у него не получается. Как и сбросить руку Володи со своего плеча. Не к добру это. Не к добру…       И Жеглов остается раз, другой, третий, а вскоре Шарапов уже и не помнит, как возвращался домой один, зажигал свет в пустой комнате, читал допоздна и забывался беспокойным сном только на рассвете. Горячую воду все не дают, но отчего-то Володе становится намного теплее жить. Когда Глеб ночует с ним, ему не снятся кошмары.       Стопка книг в руках Шарапова — выше головы. Перед сном он старательно штудирует теорию и даже пишет конспекты. Старший смеется — «Жизнь быстрее научит!» — и вскоре, не выдержав, отбирает у него учебники:        — Да брось ты эту макулатуру! Я интереснее расскажу!       От усталости оба засыпают на середине разговора. Стажер, сам того не заметив, кладет голову на плечо начальнику. Тот просыпается на рассвете, видит это безобразие — взлохмаченная макушка уже сползла ему на грудь — и едва дышит, боясь побеспокоить безмятежный мальчишечий сон. Не удержавшись, Глеб хочет коснуться волос Шарапова, но в последний момент отдергивает руку и просто наблюдает, как они, аккуратно подстриженные, блестят спелым каштаном в утренних лучах солнца. Вообще-то он редко замечает моменты, но с Володей время будто останавливается.       Внезапно мальчишка вздрагивает, мотает головой, и на лицо ему падает тонкая светлая прядь — седая до самых кончиков. Сердце мечется и рвется; боль проникает под ребра быстрым, отточенным лезвием.       Жеглов не церемонится — идет напролом, режет правду в глаза, держится жестко, по-свойски. Вгрызается зубами, выкручивает руки, терзает свидетелей, будто злой уличный пес.       Шарапов смотрит проникновенно и спрашивает мягко, с виноватой улыбкой, будто извиняясь за неуместное любопытство. Говорит «спасибо» и «пожалуйста» всем без разбора. Втирается в доверие и незаметно, с искренней заботой вытягивает, выпытывает все, что нужно.       Когда они вместе, их боятся не только чужие, но и свои.       У Глеба холодная кровь и черствое сердце. У Володи горячие руки и едва заметный шрам на виске, что вечно ноет к дождю. Шарапов играет на пианино, Жеглов, если нужно, вскроет любой замок. У обоих есть прошлое, о котором они не любят вспоминать даже наедине с собой.       Варя ждет звонка, но Володя, забыв про время, задерживается на работе — не уходить же раньше своего начальника. Закончив, они не спеша идут домой, и Жеглов, смущенно посмеиваясь, рассказывает про свое детство. Например, как однажды, голодный и злой, украл в магазине сдобный бублик с маком. А после вернулся и взял еще один — для младшей сестры. Сейчас он думает, что продавец все видела, но пожалела беспризорника.        — Самый вкусный обед в моей жизни, — признается Жеглов. — До сих пор люблю бублики, но таких больше нигде не ел…       На самом деле он нарочно растягивает историю и на ходу придумывает тысячи подробностей, только бы Шарапов не вспомнил о Варе. Когда Глеб представляет, как тонкие пальцы Володи сжимают ее ладонь, как они, обнявшись, кружатся в вальсе, как Синичкина смеется и льнет навстречу парню, как сама тянется к его губам… В глотке скребутся ругательства и ярость, и тянет то ли выкурить разом всю пачку, то ли ударить кулаком по стене, так, чтобы костяшки в кровь и пять переломанных пальцев. Жеглов давно не мальчик и знает, как это называется. Он ревнует. А значит, дело дрянь.       Когда однажды вечером они вновь сталкиваются на дежурстве, а после Шарапов вызывается проводить Варю до дома, Жеглов решает переночевать у себя. Он на ходу запрыгивает в последний трамвай и едет в общежитие, потому что боится не сдержаться и натворить глупостей, если Володя вернется домой лишь на рассвете.       Он уходит молча, не обернувшись, не попрощавшись, а потому не видит взгляд, которым провожает его Шарапов — загнанный, с примесью стыда и тоски. Не знает, что тот задумчиво молчит всю дорогу, так и не берет девушку за руку и почти бегом возвращается на Ордынку, едва за ней закрывается тяжелая дверь подъезда.       Володя думает, что Варя нравится Жеглову, и это, скорее всего, взаимно. Слепой бы не заметил, с каким интересом на старшего смотрят женщины — коллеги, знакомые, просто прохожие на улице. Даже молоденькие преступницы, хотя в их искренности можно и усомниться. А Глеб, кажется, только рад распушить хвост перед любой из них — открыть дверь, помочь надеть пальто, сделать комплимент, рассмешить остроумным замечанием.       Шарапову неловко и противно… От себя. От непонятного чувства голода под ребрами и ледяного пламени, что выжигает его изнутри, оставляя пепелище и пустоту. От мысли, что ему больно делить Жеглова с другими. От постыдного желания взять его за руку на глазах у всех, всех, всех, переплести пальцы, прижаться плечом и больше не отпускать.        Володя почти уверен, что «Петровка, тридцать восемь» помнит другого Глеба, ничуть не лучше тех, кого он теперь так самозабвенно истребляет, но с каждым днем сантиметры между ними натягиваются, звенят и рвутся, и Шарапову уже не важно, почему старший никогда не говорит о своей молодости.       Они отдали все карточки Шуре, но однажды утром Жеглов приносит свежее, еще теплое печенье и бутылку настоящего, деревенского молока. Шарапов теряет дар речи, вспоминает рассказы о голодном детстве и смотрит почти испуганно.        — Где достал, больше нет, — отмахивается Глеб с самодовольной улыбкой. — Ешь давай без лишних вопросов, пока наши не налетели.        — А ты?       Из целого пакета он съел разве что пару штук. Не удержался.       — Меня угостили, наелся досыта, — он беззастенчиво врет, и Володя это знает. — Да и не люблю я сладкое. А тебе надо, вон какой тощий, будто вчера из концлагеря вернулся.        — Ты со мной как с ребенком, — чуть обиженно смеется младший.       Жеглов смотрит пристально, тяжело, серьезно. Володя тут же замолкает и послушно хрустит печеньем. Глеб лезет в ящик за чаем и низко опускает голову, боясь, что еще немного, и Шарапов все поймет. Увидит, как в глубине карих глаз прячутся и трепещут неуместные чувства. Узнает по алой краске на щеках, что Жеглов украдкой наблюдает за ним каждый вечер, когда он снимает рубашку.       «Нет, Шарапов, ребенка я в тебе как раз не вижу. А должен бы, наверное. Двадцать пять — совсем мальчишка. И куда я, сорокалетний, лезу, на что надеюсь…?»       По утрам, заваривая чай, Володя наблюдает, как ожесточенно, до блеска, Глеб полирует свои иссиня-черные сапоги, поправляет воротник рубашки, аккуратно выглядывающий из-под свитера, и подмигивает ему, глядя в зеркало и приглаживая чуть влажные после душа волосы. Шарапов смотрит и не знает, что душа за этой белой рубашкой — сгоревшая и хрупкая, что перфекционизм — нервный, в истерической попытке защититься, что в жизни Жеглова уже был Володя, и все закончилось очень, очень плохо.       Глеб мгновенно жалеет, что пошел на поводу у Шарапова, стоит им запрыгнуть в первый подошедший трамвай. Внутри тесно, жарко и нечем дышать. Они пытаются поймать воришку Сапрыкина, но могут сосредоточиться лишь на том, что между ними не осталось ни сантиметра, ни даже вздоха. Они и так прижаты друг к другу, а люди все напирают.       Жеглов говорит о деле, тихо, почти на ухо, но Шарапова трясет, стоит почувствовать на коже его горячий, отрывистый шепот. Он не слышит. Сердце шумит, разгоняется и грозится к чертям разломать костяную клетку. Володя не понимает, куда ему так рваться. При мысли, что его беспорядочные удары почувствует и Глеб, сжимается горло, а щеки горят румянцем.       Он хочет оглядеться вокруг, но не может отделаться от странного чувства, будто старший все время держит его взглядом. Карие глаза смеются — «Что ты там себе напридумывал, мальчишка?», — пока сильная рука скользит по талии и мягко обнимает, не давая упасть. Шарапов смотрит завороженно, ощущая Жеглова рядом, вокруг, повсюду, а на резком повороте все же падает и утыкается носом в пахнущую табаком и пряным одеколоном шею. Кружится голова. Он машинально хватается за широкое плечо, и объятия становятся крепче, надежнее, и сердце бьется спокойно и ровно. Ему не хочется отстраняться.       Они не помнят, как и зачем оказались в этом проклятом трамвае и сколько времени стоят вот так, обнявшись. Их приводит в чувство истошный женский крик: «Моя сумка!». Сапрыкин давно исчез. Жеглов и Шарапов катаются на трамваях весь день, молчат, держатся друг от друга как можно дальше и оглядывают с ног до головы каждого пассажира, но Кирпича среди них, конечно, нет. Они возвращаются домой поздно ночью, так и не проронив ни слова. Володя сразу ложится спать, Глеб еще час нервно курит на кухне и меряет ее нетвердыми шагами.       Наутро ни один не расскажет коллегам про неудавшуюся охоту на карманника. Жеглов злится. Шарапову страшно.       Когда они вместе, между ними опасно потрескивает электричество, а все вокруг меркнет и теряет смысл.       Глеб присвистывает, видя ряды орденов на мундире мальчишки, а тот ревностно ловит его взгляд и прячет в усах довольную ухмылку. Даже на Параде Победы он не держал спину так прямо и гордо, как сегодня, перед Жегловым. Варя не приходит, старший забывает о своей спутнице; весь вечер принадлежит только им.       Бледный как смерть Шарапов сидит на больничной койке, привалившись спиной к изголовью, рядом суетится юная медсестра. На столике аккуратно разложены пинцеты, ножницы, тонкая игла с нитью, бинты, вата, спирт. Хмурый Жеглов стоит в углу, сложив руки на груди, и беспокойно кусает губы. На свидании с «Черной кошкой» досталось всем, но младший, как обычно, отличился. Сотрясение мозга, множественные ушибы, порезы и ссадины, застрявший в плече кусок стекла, рассеченное осколками лицо…       Володя и бровью не ведет: смотрит на Глеба и самоуверенно улыбается. У старшего чешутся руки щелкнуть его по носу, чтобы не зазнавался, пока сердце заходится в тревоге и не дает нормально дышать. Шарапов все пытается равняться на него, все доказывает, что он не хуже, что может за себя постоять, но, сколько бы медалей ни украсили его грудь, желание укрыть, защитить, позаботиться никуда не уйдет. Жеглов почти готов с ним смириться.       Медсестра берет с подноса самый тонкий пинцет и осторожно, по одному, вытаскивает окровавленные осколки. Она старательно обрабатывает раны, обматывает голову плотным бинтом, протягивает обезболивающее и стакан с водой, предлагает остаться на ночь в больнице. Инструмент в ее неловких руках слегка подрагивает, губы напряженно сжаты, зрачки расширены от страха — видно, что девчонка на практике и опыта никакого.       Шарапов болезненно морщится, но молчит. Жеглову хочется наорать на обоих. Ему кажется, что младший выделывается нарочно — накануне они опять поругались, потому что «я боевой офицер, а ты обращаешься со мной, как с каким-то жалким мальчишкой!». Ему кажется, он бы вытащил эти стеклышки пальцами и не сделал своему Володе больно.       Глеб ни секунды не сомневается в том, что радость и трепет, которые Володя испытывает к новому, долгожданному миру — это еще один, особенно глубокий шрам, скрытый на дне его молчаливой, растерзанной в клочья души. Это тоска, страх, скорбь и ужас от пережитого, от вывернутой наизнанку жизни, от украденной и залитой кровью юности. Это не больше, чем еще одна, стыдливо прикрытая ладонью рана, и именно ей вряд ли суждено затянуться.       Неделю спустя, на очередной перестрелке, старший стискивает зубы и шипит от злости, наблюдая, как Шарапов не слушается приказа и снова подставляется под огонь. Ненависть вспыхивает, разгорается, застилает глаза, затягивает мир красным. Сделав вид, что не слышит крики Тараскина и Пасюка, он сжимает пистолет и бросается вон из укрытия.       Жеглов привык идти до конца, бить наотмашь, стоять на краю и ничего не бояться. Он ненавидит мальчишку за то, как незаметно и стремительно тот проник в его жизнь, в его кровь, в его сердце и поселил в нем страх потерять. Он делает все, чтобы так и случилось, и ненавидит за это себя.        — Если вдруг забыл, ты далеко не бессмертный, — сквозь зубы ругается Володя, судорожно снимая ремень и перетягивая рану. — Второе ранение за месяц, ты с ума сошел?!       Жеглов смеется; в глазах Шарапова плещется паника. Белоснежная рубашка быстро пропитывается кровью. Ему прострелили плечо, но это не важно: не закрой он Володю, тот был бы уже мертв. Глеб не уверен, что смог бы остаться в этом никчемном мире без него.       Они боятся друг за друга до дрожи, но сами без раздумий подвергают себя опасности. А после — снова ругаются, закрывшись ото всех в кабинете. Стучат кулаками по столу, опрокидывают стулья, в сердцах орут так, что дрожат стекла, а те, что притихли за дверью, уже ничего не понимают.        — Еще одна выходка, и больше никакой оперативной работы! Будешь у меня бумажки разбирать и отчеты писать за всех! Ты этого добиваешься, Шарапов?!        — Может, сразу уволишь? Чтобы никто не мешал тебе себя убить!       Незажженная сигарета выпадает из рук. Старший смотрит в упор и непонимающе хмурится.        — Не говори глупостей, я вовсе не собираюсь…        — Тогда чего ты хочешь? Меня проверяешь? Я работаю с тобой почти год, учусь, стараюсь, делаю все, что скажешь, а ты ведешь себя так, будто в первый день доверял мне больше, чем сейчас! Будто тебе все равно… Ты больше не один, Глеб. Тебе есть, к кому возвращаться.       Ледяной тон Володи бьет в грудь, забирая воздух и надежду. Жеглов молча отворачивается к окну. Мальчишка не меньше минуты буравит взглядом его спину, стискивает зубы, сникает и идет к двери. От удара о косяк со стола Глеба падает и разбивается пепельница.       Володе, наивному, светлому, чистому, с верой в людей, здесь не место. Жеглов бы и правда прогнал его из отдела — из этой грязи, крови, пошлости, — но не может. Не может — без него. А мальчишка, похоже, просто над ним издевается. Дежа вю.       Вскоре Володя берет отпуск и не появляется на работе почти две недели. Говорит, что поедет к семье, которую не видел почти пять лет, но Глеб не верит. Он давно навел справки: мать умерла, отец попал в плен и был убит в первый год войны. Ни жены, ни детей, ни других родственников у мальчишки нет. С Варей Жеглов, как прежде, пересекается на оперативных выездах, значит, и она ни при чем.       В отделе стихают смех и разговоры: старший рвет и мечет, считает секунды опозданий, придирается к каждой мелочи, спорит с начальством, орет на свидетелей и курит, не переставая. Кабинет пропитывается дымом, тишиной и злобой; он работает до изнеможения, почти не ест и ночует за рабочим столом, уронив ноющую голову на руки. Ему не спится. Глеб не может избавиться от ощущения, будто у него что-то отняли, оторвали прямо от сердца. Без Володи просторная и уютная комната на Ордынке больше не ощущается домом.       Шарапову нужно побыть в одиночестве, помолчать, подумать. Он вспоминает их разговор и не может простить себе ту, последнюю, фразу — жалкую, неосторожную, брошенную в отчаянии. Он не понимает Жеглова… И себя — рядом с ним. Это пугает, терзает дурным предчувствием и заставляет срываться с места и бежать, не разбирая дороги. Вот как сейчас, например.       Он уезжает в глухое село к старым армейским друзьям, часами гуляет по густому, дикому лесу и не может решить, стоит ли ему возвращаться. Под сердцем тяжелым камнем ворочаются обида и злость. Он хочет быть с Глебом — как угодно, лишь бы рядом, — но Жеглову это, похоже, не нужно.       Десять дней спустя Глеб как ни в чем не бывало видит Шарапова на заднем дворе, у гаражей. Он сидит на ржавых ступеньках «Фердинанда», пока Копытин возится рядом и рассказывает ему что-то вполголоса. Жеглов чувствует, как по коже бежит неприятный холодок, но берет себя в руки и направляется с ним, топая нарочито громко. При виде старшего шофер виновато замолкает, хватает первый попавшийся инструмент и поскорее прячется за поднятым капотом.       Шарапов несмело улыбается — «Здравствуй, Глеб!» — и протягивает руку, но потускневшие глаза смотрят странно, с болью, с сочувствием. Жеглов испепеляет Александра Ивановича недобрым взглядом. Этого еще не хватало.       Поздно вечером, проводив спешащих домой коллег рассеянным взглядом, Володя, как обычно, растягивается на диване и терпеливо ждет, пока Глеб допишет недельный отчет. Они идут домой вместе, и мальчишка привычным жестом забрасывает руку ему на плечо. От его близости, от тепла, от звонкого голоса и счастливого блеска глаз сердце встает на место и Жеглов теряет остатки рассудка. Как он мог жить без этого мальчишки?       Когда они вместе, прошлое подергивается мутной пеленой и кажется иной, чужой, напрасно прожитой жизнью.       Володя просыпается посреди ночи, почувствовав легкие, несмелые прикосновения к руке. Жеглов сидит на его постели, на самом краю, и осторожно поглаживает острые костяшки кончиками пальцев. За окном душный август, а у Глеба прохладные руки. Шарапову приятно.       Он наблюдает за ним сквозь опущенные ресницы, задержав дыхание, и совсем не хочет, чтобы Жеглов заметил, что он не спит. Не хочет, потому что Глеб, наконец, решается, и пальцы забираются выше, бережно очерчивая выступающие вены, задерживаясь на каждом шраме. Касаются ключиц, пробегаются по небритой щеке, нежно поглаживают губы. Щекотно, но Володя терпит, нервно сглатывает и закрывает глаза, уже зная, что будет дальше. Он мечтал об этом с самого первого дня, безнадежно, раз и навсегда утонув в его глазах — черных, сумасшедших, полных веселья и злости.       Жеглов склоняется над ним и целует небрежно и властно, держа его лицо в своих шершавых ладонях. Шарапов поддается, тянется навстречу, оглаживает плечи, жадно обнимает за шею, боясь поверить, что это — не сон. Он отвечает сейчас же, ласково, торопливо и неумело, и у Глеба обрывается сердце. Должно быть, мальчишка всего лишь мечтает о Варе. Жеглов отнимает руки и хочет отстраниться, пока все не зашло слишком далеко, однако Володя сам прижимается к пересохшим губам и умоляюще шепчет имя. Его имя. Синие открыты, влажно поблескивают и неумолимо тянут на глубину.       Что он наделал?        — Прости. Я, наверное, пойду, — хрипло, сдавленно, почти с ужасом.       Глеб отшатывается, срывает с вешалки одежду, забывает обувь и растворяется в темноте коридора. Входная дверь шумно бьется о стену. Шарапов съеживается на смятой постели и закрывает лицо руками. Жеглов всю ночь шатается по безлюдным улицам под проливным дождем, даже не замечая, что промок насквозь.       Следующим утром они сталкиваются на работе и суетливо прячут покрасневшие, больные глаза. У Шарапова от недосыпа раскалывается голова, Жеглова потряхивает в ознобе. Старший отсылает Володю на край города в поисках свидетеля вчерашнего убийства. Тот задерживается у его стола, хочет что-то сказать, но Глеб, не глядя, качает головой, и младший послушно уходит и пропадает где-то до самого вечера.       За окном темнеет. Жеглов отпускает всех по домам, а сам собирается на внеурочное дежурство. Сегодня в городе тихо, но лучше так, чем идти к мальчишке и оставаться с ним в одной комнате на всю бессонную ночь. Из общежития он выписался, а серые рабочие стены надоели до тошноты.       Шарапов стоит у выхода, привалившись плечом к стене, и насвистывает что-то тягучее и грустное.        — Меня ждешь?        — Конечно. У нас, похоже, маньяк завелся, а ты один по ночам гуляешь. А еще мне надо отчитаться тебе о допросе свидетеля. Пришлось побегать, но я его нашел.       Он не спрашивает разрешения — просто идет рядом, подстраивая шаг. Квартал, второй, третий. Шарапов докладывает, Жеглов не слушает. Они куда-то спешат и едва смотрят по сторонам. Ноги сами ведут их на набережную — ту, где Володя впервые позвал Глеба к себе.        — Расскажи мне, — робко просит мальчишка.        — О чем? Про маньяка ты уже в курсе, будем ловить, — пожимает плечами Глеб и достает папиросы. — Есть спички?       Пальцы соприкасаются всего на мгновение. Шарапов смотрит пытливо, пронзительно. Жеглов опирается на парапет, выдыхает и устало щурится. Рассказать. Он ведь и так уже все знает… Не видать Александру Ивановичу новых запчастей для его любимого «Фердинанда». Может, думать начнет прежде, чем всюду совать нос, а потом болтать всякую ерунду.        — Его звали так же, как и тебя, — Володей. Мы росли вместе — оба без отцов, старшие дети в семье, матери убиваются на работе, а вокруг — вымирающая, забытая всеми деревня. Бегали в школу в соседнее село, по темноте, в любую погоду. Едва окончили — не оглядываясь, уехали в город. Поняли, что никому здесь не нужны, беспризорничали — эту часть ты знаешь, — но из гордости даже не думали вернуться. Выживали, как могли, часто дрались с местными, и, что бы ни случилось, стояли друг за друга горой. Пытались найти отцов, но их, наверное, уже и в живых тогда не было. Много чего пережили вместе, и хорошего, и плохого… В конце концов, попали в милицию, затем — в МУР.       Глеб на мгновение замолкает, что-то обдумывая. Володя во все глаза наблюдает за ним и боится вздохнуть.        — Что случилось потом?        — Я… Я не знаю, — неохотно, сбивчиво признается Жеглов. — Он связался с плохой компанией. То ли просто устал, то ли в жизни разочаровался — ну, будто зла всегда больше, сколько его ни искореняй, — то ли еще что. Может, я чем обидел, а может, за столько лет так и не узнал его настоящего.       Он тушит недокуренную папиросу, отворачивается и идет дальше, с нескрываемой злостью пиная камешки.        — Мне говорили, что с Володей что-то не то, что он изменился, но я не слушал, не хотел верить, — эти слова даются с особым трудом. — Он привел нас в засаду. Я потерял пятерых… И его.        — Он… ?        — Да нет, — отмахивается старший. — Ну, если только для меня. Помню, мы сцепились: моя рука на его горле, он бьет меня по ребрам… Я повалил его на землю, разбил лицо и ушел, ни разу не обернувшись. Как он только не напал со спины, не знаю… Он смеялся мне вслед. Долго смеялся.        — Вы больше не встречались?        — Я переловил всю их шайку и застрелил главаря. Вроде бы случайно, в погоне, но… Сам понимаешь. Володе приказал убираться из города на все четыре стороны. Ты, может, посчитаешь это глупостью, но у меня не поднялась рука.        — Глеб, я не…        — Хотя и хотелось. Временами жалею. Пять лет прошло, а я так и не решил для себя, правильно ли сделал, отпустив его.       Старый сплетник Копытин рассказал Шарапову все, кроме самого главного. Кроме правды, которую Жеглов скрывал даже от себя.       У Володи были синие, как небо, глаза. Когда он смеялся, они светились счастьем.        — Ты похож на него. Тогда, в самом начале.       Глеб отчетливо помнит, что будет дальше и в конце, когда этот свет навсегда погаснет.        — Поэтому ты хочешь, чтобы я ушел?        — Кажется, прошлой ночью я ясно дал понять, чего хочу.       Жеглов прячет руки в карманы и долго разглядывает небо — высокое, иссиня-черное, залитое переменчивым лунным светом. Шарапов стоит позади, и его едва держат ноги — так хочется подойти, прижаться, прогнать мучительный призрак прошлого и возразить: «Нет, не похож. Я здесь, с тобой, видишь? Я не уйду. Не предам. Не оставлю тебя».       Но карие глаза смотрят жестко и холодно, а у мальчишки на висках блестит серебро и шрамов больше, чем орденов на мундире. Они давно не дети. От громких слов у них всего лишь болит голова.       Володя встает у него за спиной, кладет руку на плечо и молча прижимается лбом к затылку. По телу бежит волна мурашек, когда Глеб всего на несколько секунд накрывает его ладонь своей.       «Я — не он».       «Знаю. И это пугает меня ничуть не меньше».        — Ты иди, поспи хоть немного. Я, пожалуй, вернусь на работу.        — Нет, — Шарапов тянет старшего за рукав, заставляя повернуться. — Ты тоже идешь домой. Возьмем выходной, там и без нас справятся.       На горизонте уже виднеется тонкая, бледно-розовая полоска рассвета, но диван в их комнате так и остается незастеленным и пустым.       «Знаешь, ты был прав. Видимо, своей работой, своим риском, своими идеалами и жизнью на разрыв я и правда… Всего лишь пытаюсь умереть».       Через неделю Копытин вне очереди получает свои запчасти. В городе объявляется новая шайка бандитов. Жеглов ворчит на Шарапова за каждую мелочь, не отпускает одного на задания, требует ежедневные отчеты и запрещает курить. Володя спорит со старшим с утра до вечера, по-своему допрашивает свидетелей, готовится к поступлению в институт и не таясь держит взглядом и жмется плечом, сидя рядом в машине.       Когда они вместе, небо светлеет, мир замолкает, а люди неловко отводят глаза.       У Жеглова теплеют руки. По венам течет нежность и что-то большее.       Его ночи — синие с серебром, после которых очень хочется жить.       Когда они вместе, Глеб верит и обретает дом.       Когда они вместе, в Володиных снах замолкают взрывы и снова звучит музыка.