Рядом

Ты смеешься так звонко над тем, что остался один.

Качаясь и спотыкаясь о собственные ноги, Шура нëсся по темному, уже давно безлюдному парку. Грязные сырые волосы осветил тусклый фонарь – один из всех не разбитый. Желтые пятна света растеклись по красному лицу, заплаканному и окровавленному. Губы дергались в полусумасшедшей улыбке, но тут же сплевывали смесь из слюны и крови, стекающей струйкой с разбитого носа. Из давно покрасневших, зажмуренных глаз с расширенными зрачками пролилось пару стеклянных слез. Плечи тряслись, дергались. Из горла доносились всхлипы, похожие больше то ли на хохот, то ли на рыдания. Окончательно потеряв равновесие, ноги подкосились и Думский проехался голыми коленями по шершавому асфальту и грязи, разодрав те в кровь. Ладони скребли камушки и окурки, будто пытаясь схватиться. Носом уткнулся в локоть, чтобы скрыть улыбку и хихиканье, которое от резко хлынувшей боли и пощипывания стало лишь звонче. Он все еще сплевывал, все еще хотелось блевать, но собственный гогот заставлял глотать воздух и желчь глубже, чтобы не захлебнуться в этих ощущениях. А ощущения крышесносные. Опьяненный Шура уже ничего не соображал, поэтому чувство болезненных терзаний организма ударяет в голову по особенному. Сегодня же забитый в хлам телефон–то, что от него осталось–позвякивал осколками пластика в кармане. Теперь это всего лишь горстка мусора, которая с божьей помощью да и только, не осталась валяться средь стеклянных бутылок на той скамейке. А перед затуманенными глазами Петербурга все еще был тот незнакомый номер, в ушах – в них обычно лишь звон –голос, голос Миши, веселый такой и словно живой. Питер не может обозначить, сколько точно прошло времени, к своему сожалению он вообще сейчас ничего не может. Шура вновь трясясь всем телом выкашливает, казалось, все внутренности. Выкашливает глубоко в душе, мозгу или чем ещë (в месте, докуда пока что не дотекла дурь) надеясь, что это был лишь блядский сон. Это не Москва, он ошибся, обознался. Он один.

Дождь хлестал по щекам, бил ветер стёкла витрин.

Вся Шурина одежда была до нитки сырой из-за дождя и рвоты. Волосы, спутавшись, висели тяжелыми патлами, скрывая такое же грязное, мокрое лицо. Тучи закрыли луну, на задворках сознания гремел гром и шуршала брызгами проезжающая машина. Еще тихий, совсем-совсем тихий, голос как издалека, как из тоннеля. Осенний ветер мерзлыми лозами обхватывал ребра, живот и шею, заставляя перевести дыхание. Прерывистое измученное мычание, глушимое тканью кофты, раздалось в собственном сознании громче, чем ожидалось. Думский встрепенулся в попытке подняться, но чуть вновь не травмировав кожу на ногах, он обвис в чьих-то грубых руках. Они сжимали талию и выше, Шура почти задыхался. Словно в конвульсиях, вяло, безрезультатно дрыгаясь, он не смог даже шепнуть что-нибудь оскорбительное в защиту, только сгорбленнная спина легонько подрагивала. Жалкие и позорные попытки выбраться закончились обволакивающей разум паникой и искрящей тишиной.

А я слышал как внутри тебя бился хрусталь.

Миша позвонил ему тогда. Он хотел услышать Сашеньку, он хотел увидеть, обнять, но пока голова раскалывалась после недельного запоя, Москва лишь лениво ждал свой поезд, слушая гудки в новенькой раскладушке. –Саш? Голоса в трубке он не услышал. Приехал Московский ночью. Сразу объехал все возможные квартиры, в которых мог оказаться Саша, но новые жильцы только разводили руками, мол, не видели, не слышали и знать не знаем. Номер, что дала Камалия, стал вовсе недоступным. Разрядился? А может, вовсе ошиблась? Может, он ошибся? Цифру не ту записал? В отчаянии забрел в парк, в квартале от последнего возможного варианта, и рухнул на скамейку, такую грязную и облеваную, что к горлу нежеланно подкатил ком. Дождь промочил пальто и пиджак, ледяной петербуржский ветер, казалось, специально сейчас заставляет холодеть пальцы. Тусклый свет фонаря освещал его ладони, на которые он уже какое-то время неотрывно смотрел. Сколько времени? Он не знает. Что там интересного? Ничего. Просто от взгляда на эту помойку слëзы сами наворачиваются. Особенно, когда помнишь этот город в имперские времена. Когда знаешь, каким он когда-то был. Как в странной туманности Москва глядит на кривые изгибы фигуры, что, трясясь на земле, вроде смеялась, а может, и рыдала. Кто ж разберет. Бедный, на него глядя еще больше плакать захотелось. –Мужчина? Вам помощь нужна? В ответ лишь неразборчивый шëпот (что больше и не шепот, а шипение) и надломленный тихий хохот, который звучал будто бы сашиным голосом. Миша сглотнул. Слышать это – безумие. Оно заполняло, кажется, всë пространство. Давило вместе с тяжелым влажным воздухом, вызывало покалывание в кончиках замерзших пальцев. Только сейчас он заметил парнишу, заебанного этой жизнью по край. В фигуре Миша увидел его Сашу, именно увидел, узнать Сашеньку в этом алкоголике было чем-то преступным. Александра Романова – бывшую столицу Российской Империи. Петербурга, блять. Московский словно бы слышал звон бьющихся стëкол, а может и чистого хрусталя, когда глянул в туманные замученные глаза. Но разглядеть в них серость, присущую только дождю и Санкт-Петербургу за широкими зрачками, к собственному счастью, смог. А может, это было лишь мертвое отражение окружающего его мира, такого же серого, как в этих двух стекляшках. Камалия предупреждала, что Саша сейчас чувствует себя не очень. Но... Сука. Это, наверное, слишком. От Александра не осталось и осколков, лишь рвота и запах дешманских сигарет. Наглая ложь.

Пожалуйста перестань, пожалуйста перестань.

Мише до сжатых зубов больно было тащить почти что тело Саши до больницы. Адреса проживания бедолаги он не знал, а состояние Романовское его пугало. Нет, он, конечно, понимал, мол, существо уж необычное, олицетворение как-никак, не помрет. Но его мучения, хрипы и почти лихорадочная дрожь не вызывали эмоций, при которых можно было бы обойтись гостиницей. Петербург во сне ещë шептал что-то, но что? Не разобрать. Хотелось крикнуть, встряхнуть. Московский и забыл то мимолетное чувство обволакивающего голову тумана, когда ты ничего не осознаешь, ничего не видишь, ни о чем не думаешь. Просто живешь. Проживаешь. Выживаешь. Когда как. Возможно, если бы не этот самый туман, он бы и вспомнил, что находится в этом состоянии уже под месяц: вернулся в Москву по делам, позвонили из больницы, позвонил сам Сашке, поругались, приехал в Питер, пришел к Сашке, поругались, Саша на дури сидит, поругались, опять крики. Он пытался вразумить бывшую столицу. Да вот только на кой это "пытался", если его слова даже не стараются воспринять? Зачем? Ну нахуя? Миша порядком устал. Слушать оскорбления постоянные, хватать летящие бутылки, а если повезëт, то пустые пачки от сигарет, стоять, пока Шура лупит его ладошками слабыми, опять ругаясь. Когда Шура вспыхивает из-за Москвы на Москву после своей истерии сидит и ревет за кухонным столом, спрятав лицо в руках, тихонечко всхлипывая вперемешку с "ну зачем ты так, вот зачем приехал-то, Миш". Московский подойдет сзади, погладит по плечам аккуратно и нежно, как он может (постарается), ровно скажет:" Саш, ну хватит, перестань. Пожалуйста, не могу я смотреть на тебя такого вот. Давай отоспишься, а? Я тебе, знаешь, драники утром наделаю... Ты главное перестань, пожалуйста, перестань, я что угодно сделаю... Перестань только дурью маяться, слышишь?"

Всё в этом мире так странно, с каждым днем тебе всё холодней;

Миша тыкается носом в воротник и сильнее запахивает пальто. В Петербурге похолодало. И дожди. Не нравится это все Москве. Но сегодня, тем не менее, хоть солнце выглянуло. Ботинки лакированные, тоже новенькие, хлюпают по лужам и грязи, иногда хрустят осколками бутылок. В отражение своë внизу взглянешь – вздохнешь. Московский остановился, разглядывая свои искаженные скулы, слишком острые, а синяки под глазами доделывали страдальческий вид. – Блять, – под нос пробубнил и шлепнул ногой, заставив брызги разлететься по асфальту, а отражение почти исчезнуть в исполосованной воде. Миша поднял взгляд, чтобы схватиться за дверь парадной, судорожно вздыхая. В конце концов, настроившись, открыл и с натянутой дежурной улыбкой побежал на третий этаж к сашиной квартире.

Ушедший взглядом в себя, ты прячешься от людей,

–Я дома,–крикнул Московский, стягивая пальто. Ответа не последовало. На это он лишь хмыкнул. Ботинки предусмотрительно снимать не стал, разглядывая свалку мокрые пятна одному богу известно чего, осколки на полу. –Са-а-аш,–заглянул из-за косяка на кухню. Расколотая солонка с рассыпанной солью и, как подозревает Москва из-за лежащей рядом сахарницы, посыпанного сверху сахара , валялась у стола. Окно, с потекшей на нем трещиной, распахнуто, пропуская морозец в квартиру. Миша не сразу почувствовал холод. Он нахмурился на безжизненный вид комнаты, но почти сразу направился дальше, только закрыв окно. Ванная так же пуста, он заметил это еще по дороге к кухне. Остается спальня. Или Думская, если вдруг Шура решил шарахаться со своими бомжами теперь еще и утром. Зайдя, Московский чуть не споткнулся о кровать, что в прошлый раз определенно стояла не здесь. Выругавшись, он склонив голову, наткнулся на Сашу, сидящего у стенки кровати и, вроде бы, спящего. –На кровати уже не то спать, да?–усмехнулся Москва. Он не ожидал никакой реакции и соответственно не получил. Только присев рядом на корточки, увидел распахнутые серые Романовские глаза. Зрачки кажется нормальные, но только вот взгляд вообще в никуда. Даже не в стенку или половицы, просто куда-то прямо. –Са-а-аш? Миша слегка тряхнул за плечо –реакции все ещë ноль. Поджал губы и решил, в любом случае сидеть так вообще не вариант, попытался взять младшего на руки. Аккуратно скользнул под его колени, как неожиданно получил толчок в грудь, из-за чего несильно свалился задницей прямо на пыльный ковер. Московский скорчился и зашипел, жалея, что надел именно эти – одни из любимых– брюки. –Отъебись,–прохрипел Шура. –Я не удивлен,–саркастично вздохнул в ответ Миша. Выглядел он хуже Москвы раз в двести, как минимум. Хотя младше, между прочим! Худой, как смерть с косой, только этот ебучий фиолетовый мешок его вид и спасает. Нос красный, глаза и щеки тоже. Если бы дался Московский температуру измерил, а то что-то не то. –Вот нахуя окно-то открыл, а? Ты ж простыл вон весь, видно. Температуру сам измеряй, всë равно,– вздох, – как ëж вертишься. Немного потупив взгляд, продолжил: –Ты давно на улицу выходил или так всю неделю с моего отъезда мебель только и двигаешь? Делать нечего? Молчание. –Косте давно звонил? Ты же вообще ни с кем не общаешься... Саш, ну... Чего вот ты. Раньше хоть болтал, ну кричал иногда, а сейчас что? Так и будешь молчать? Дыру вон выжжешь в стене. Опять ничего, Миша покачал головой, собираясь с божьей помощью уложить Сашу спать, отогреть и, желательно, напоить лекарствами. А еще уехать в Москву без синяков.

А память твоя - на сердце якорь, Но только не вздумай плакать, только не вздумай плакать.

Шура, когда трезвый, либо корчится в ломке на кафельном полу ванной, либо выглядит как последняя умирающая царевна, и возможно тоже на кафеле. На данный момент, на сколько понимает Миша, действует второй вариант. Петербург все же лежит в своей постели, выпив жаропонижающие и какую-то Мишину настойку. Смотрит всё в сторону, расфокусированно, а рот приоткрыт для дыхания. Все еще весь красный, с синяками под глазами и тяжелым дыханием Шура и в правду походит на умирающего, а если и нет, то как минимум на больного под капельницей с подписью в карточке "тяжелое состояние". –Как самочувствие, умирающий лебедь? Не потеешь?–крикнул Московский, выходя с кухни и вытирая руки о полотенце. Пытается приготовить борщ. Пока не выходит. Думский прикрыл глаза и слегка качнул головой. "Прогресс",–подумал Миша. Москва вздохнул, когда взгляд опять упал на бедолагу. Сел рядом, на краешек самый, чтобы не тревожить по возможности. –Знаешь, я ведь и забыл как борщ уж варить. Ну, ставлю я воду кипеть, а потом думаю, а надо ее вообще ставить? Но я пока еще картошку со свëклой режу, не до этого, так и...– Мишин лепет на фоне, как муха надоедливая, стучит в висках, из-за чего Саша поворачивает голову и вновь опускает веки, в надежде уснуть. –... Так что сегодня нам есть нечего... Ну ты не расстраивайся, я зато шиповник где-то вырыл, тебе столько на заваривал–сразу встанешь!–очердной Мишин вздох. –Саш, ну чего ты опять? Болит что? Если голова болит, я чтоб не жужжать уйду. Саш, давай не молчи. Шура глянул из под ресниц на Москву до того стеклянным взглядом, что в груди что-то щемит и кряхтит. Тот сглотнул и – словно он долго что-то держал, а сейчас это обломилось, сломалось внутри – громко всхлипнул, шмыгая и щурясь. Московский испуганно вздрогнул, находясь в небольшом шоке, сгорбился. Он посмотрел на свои руки, а потом на руки Саши, что опять так трогательно закрывали нос ладошками, стирая слëзы. Миша впервые за весь двадцатый век, кажется, замешкался и не знал что делать. Даже слова нельзя было вымолвить, только поджать губы и тупо смотреть. –Я... Я-я.. Помню, помню, блять. Вот ты все забыл даже, а я помню. Миш, вот почему все так. Все помню, до деталей, лучше бы помер, но не помнил. Когда... Когда не принимаю, так хуëво, Миш, я не могу уже,–запинаясь и задыхаясь, наверное от своих же слов, тягуче проревел Шура. Московский наконец лишь аккуратно обнял Сашу, приподнимая и поглаживая по спине. Тот уткнулся носом в плечо, все продолжая что-то бормотать, что-то что не понятно и не слышно. –Саш.. Ну тише, все, тише. Всë мы вместе переживëм, всë переживëм... Тогда пережили и сейчас тоже. Не говори так, не надо. И не плачь, даже не думай, только температуру сейчас поднимешь, давай, прекращай... Так Миша и сидел легонько покачивая Шуру, пока тот не задремал. Пока вновь не пришло время пить лекарство.

А память твоя - на сердце якорь,Но ведь я буду рядом.

Миша, стоя у окна, смотрит на спящего Сашу тяжко и по особенному нежно, словно пытаясь сгладить боль, тревожащую даже во сне. У Петербурга вновь дыхание учащается и брови сводятся. Думский хнычет, руками комкая одеяло и нашептывая о чем-то неразборчиво. Московский ставит на тумбочку кружку с шиповниковым чаем, а сам наклоняется и аккуратно поглаживает по щекам, лбу и волосам, успокаивая. Сашина кожа как фарфор, тонкая и розовая, чуть-чуть и треснет. Москва вздохнул, смыкая глаза. Рука Миши переместилась на Романовскую, что лежала у сердца совсем рядом и сжала немного. Прошелся легким поглаживанием по пальцам. Опустил голову на грудь Сашину, разглядывая полосочки на коже ладошек Шуры. В ушах только быстрое и резвое "тук-тук-тук-тук". И вздохи. Казалось, ничто не могло прекратить этот миг. Услышав тихое мычание, прошептал: –Спи, родной, спи, Сашенька... Я рядом, не бойся ничего. Шура успокоился почти сразу, сквозь сон чувствуя тяжесть и мягкое тепло где-то у сердца.

Даже когда перебьется хрусталь, когда догорят все краски заката,Пожалуйста перестань, ведь я буду рядом.

Саша дрожащими руками срывает листок календаря со стены, где мерзкими черными буквами выведено "8 сентября 2000 год". С минуту смотрит, перечитывая. После выбрасывая бумажку в открытое кухонное окно, через которое на пол падают красные пятна закатного света. Прижимается лбом к стене рядом, прикрывает глаза и закусывает ноготь. Мысли давят, воздух давит, всё, казалось, давит. Кровь шумит в ушах, заставляя щуриться. День подходит к концу, но легче не становится. Просто подождать, просто подождать, просто подождать – повторяет себе как молитву, судорожно поглядывая на часы. В этот день всё кажется тяжким, странным и пугающим. Вроде бы наоборот, радоваться надо, мол, закончилось все, но нет. Повторяя дыхательные упражнения чувствует, как сзади носом кто-то в затылок тыкается, а руками тело обвивает. Миша. –Спокойно, Саш, успокойся... Слышь, хватит раскисать, больно смотреть. Все хорошо уже, все хорошо... И всегда будет хорошо, понимаешь?– Романов только угукнул, мотая головой. –Ну-ка,–Миша взял Петербург аккуратно за подбородок двумя пальцами, разворачивая. –Отставить "угу", прямо сейчас мы вместе с тобой сядем, будем смотреть телек, есть печенье и одновременно слушать Пугачеву по радио, усëк? Ты... Блять, Саш, я волнуюсь ведь, ты бы знал как со стороны выглядишь... Московский переместил руку на щëку и посмотрел в серые Романовские глаза с такой нежностью, какую он только мог выдавить своим битым, но склеенным сердцем. –Как бы мои последующие слова не звучали клишированно и смешно, все равно послушай. Я рядом, просто знай, я рядом. Что ни произойдет, пусть всë к чертям расколется, разобьется, уничтожится, я буду рядом. Везде и всегда, главное, что с тобой. Всегда буду делать чай с шиповником, целовать на ночь и подпевать тебе под радио в машине. И никакие начальства мне не скажут переться в Москву работать, если я вдруг пойму, что нужен тебе. Пусть нахуй идут, где этим мозгоебателям место. Саша ничего подобрать в ответ не смог, только бегал по лицу Миши, губам алым и глазкам голубым – всë родное такое, что даже плакать расхотелось. Миша рядом. И это его "рядом" ощущалось каждой частицей, витало в воздухе с пылью и, возможно, радостью. Пока что не счастьем, но радостью и любовью точно. Трудно поверить в эти слова, но Московский так это искренне сейчас шептал, что вот, Саша опять поверит в сумасшедше сладкую ложь, и упадет в крепкие объятия. И упал, прижимаясь носом к изгибу шеи. Лучи гладили кудри, ветер трепал занавески. Умиротворëнно настолько, что хотелось стоять вот так – покачиваясь и обнимая друг друга так крепко, что вот-вот задохнешься –вечность. Они оба понимают, что может и не вечность, но время у них есть, много времени. Миша рядом и Саше больше не нужна дурь, успокоительные или водка. Он, Миша Московский, просто есть, вот прямо здесь, и просто рядом – это лучше любой наркоты. Это лучше всего.