Отец

Костя знал, что отец из него не самый лучший. То есть ничего так, нормальный отец, он Игорька, в отличие от своего папаши, пальцем не трогал. Костя вообще радовался, когда пацан родился, думал, воспитаю из него настоящего мужика, сильного, смелого… Но вышло немного не так. Но уж что вышло. Он как-то никогда о практических сторонах воспитания не задумывался, пока отцом-одиночкой не остался. Пеленки-распашонки и молочная кухня — это не по его части было, по его части было деньги приносить. А потом все развалилось, инфляция шибанула страшно, денег не платили, мразоты развелось — видимо-невидимо. А вы с ребенком маленьким. Жена-то тоже крутилась как могла, поехала на заработки, да там и осталась. А Костя остался в этом бардаке с мальчишкой малолетним, и тут-то хлебнул фунта лиха. Игорька надо кормить-поить-одевать, водить в поликлинику, когда тот болел, ходить на какие-то родительские собрания, расписываться в дневнике, помогать с домашкой… тащить еще на себе хозяйство, что-то готовить, когда-то протирать пыль, стирать замоченные в ванне вещи — стиралка у них была старая, которую и сам залей водой, и сам оттуда слей, да и та потом сломалась. Но дело даже не в быте было, все-таки к быту Костя притерпелся — у самого родители весь день на работе проводили, да и в армии к порядку приучили, а не было у Игорька нормальной семьи. Костя-то, конечно, всегда хорохорился, мол, сам воспитает, никакая мама нам не нужна, но видел — не хватает Игорьку домашнего такого тепла. Материнской ласки. Сам он телячьи нежности не умел и не признавал, мужику надо мужиком быть, но видел же, что Игорек тоскует. Нет, он Игоря любил, он за Игоря любому бы глотку перегрыз, но выражать это не умел, такому в академии не учили. Не учили, что делать, если твой сын плачет из-за подбитого глаза. Костя, конечно, ему объяснил, что нюни разводить мужчине не к лицу, надо сразу сдачи давать, но по себе знал — это утешение так себе. На работе-то оно проще было, на работе понятно, кому в глаз дать, кому купюру сунуть, с ублюдками понимаешь, как обращаться, с коллегами — тоже. А тут — ребенок. Костя чувствовал, что экзамен на отца он проваливает, и во рту от этого становилось кисло. Даже Федя, верный его напарник, с которым они сработались чуть ли не птенцами желторотыми, только на службу пришедшими, с которым пуд соли съели и на чьей свадьбе Костя еще отплясывал, порой говорил ему, с тенью укоризны: «Растет у тебя, Гром, сын как сорная трава под забором». Ну растет. Так все так росли. А Игорек — малый умный, не пропадет, еду себе соорудит, уроки сделает. Вон, все грамоты какие-то с олимпиад таскает, да рисует постоянно. Такой в дурную компанию не сунется, тут у них все строго. Только вот приятель этот его, Игнат… дурной он, Игнат, тот товарищ, который не погибать будет, а себя спасать. Хороший у него Игорь растет, послушный сын, смелый. Вот только Костю все равно грызло, что не все он ради него делает. То есть все, чтобы его сын жил в безопасном городе, он делает, но не все он может Игорьку додать. Не умеет он в эти женские штучки, чтобы тепло и уютно было. Из размышлений Костю вытащил телефонный звонок: — Здравствуй, Костя, — Лена, Федина жена, всегда звучала чуть застенчиво и как-то по-матерински, что ли. Хорошая у Феди ба… то есть жена хорошая, тут ему больше Кости повезло. Ну так неудивительно, Костя-то знает: Федор, чтобы он там из себя не корчил, добрый и заботливый. И Лена ему под стать — умная, но нежная. Из Феди-то отличный отец получится, только вот детей у них все нет, но Костя в это не лезет, не его это, Кости, дело. — Ленка! — радостно откликнулся он. Лена ему всегда нравилась. — Я что хотела-то… Ты передай Игорьку — пусть завтра после школы забежит, мне родители из деревни мяса прислали на косточке, я такого борща наварила, на всех хватит. Пусть поест горячего, а то знаю я его — после школы ничего кашеварить не станет, а у тебя дел много… И ты тоже приходи с Федей после работы — голодные же будете, набегаетесь. От Лениных слов потеплело на душе. Костя раньше с женой еще часто у них бывал — у Прокопенок всегда уютно было, Федя гордо восседал подле Лены, которая все время извлекала из «Книги о вкусной и здоровой пище» новые рецепты и баловала гостей. Она еще вечно надевала эти тяжелые, совершенно старушечьи янтарные бусы, которые Федор приволок ей с первой своей премии. Потом Костя перестал к ним ходить — чужое счастье выносить тяжко было. Неловко как-то смотреть. Но Игорька он всегда к ним пускал — да и Лена за Игорем присматривала, если вдруг Косте надо было уехать на пару дней. — Нет, Ленок, я занят очень сегодня, спасибо за приглашение. Но Игорю скажу, он твою готовку обожает! — Ох, ну что же поделаешь, — расстроилась Лена, — я тогда тебе в бидончик налью и с Игорем отправлю, потом погреешь… Косте стало неловко от ее заботы, уж очень она его тронула. О Косте давно уж никто не заботился, он считал, что сам для себя все в состоянии делать. Он не знал, как реагировать на чужую доброту — когда Игорек неумело прибирался или сжигал на плите очередную кастрюлю в попытке сварганить обед, внутри у Кости все теплело, почти до слез теплело, стыдно и жалко. Но Игорька-то можно по голове было потрепать — он понимал. А Ленке что? Не букет же чужой жене тащить? — Спасибо, Лена, что бы мы без тебя делали! — искренне сказал он. Звонок Лены его почему-то расстроил. Ему хотелось к Прокопенкам. Хотелось в тепло их квартиры, хотелось ту традиционную рюмку водки, которую Лена всегда подносила мужчинам перед борщом с пампушками. Она всегда держалась в стороне от их с Федей разговоров, но смотрела на мужа ласковыми глазами, и Косте тоже хотелось смеяться с Федей и греться в Ленином взгляде. Но он был взрослым, сильным мужчиной и не мог себе это позволить. Лезть в чужую жизнь, потому что своей нет? Нет, у Кости была гордость, он не будет урывками выкрадывать это тепло. А Игорек… Игорьку оно надо. Пусть Лена о нем позаботится, пусть сделает для Игоря то, что Костя сделать не может. Пусть Игорек погреется. Ну и поест нормально заодно, готовить-то Костя ничего сложнее бульона так и не научился.