Паутина

И мы из разных миров, но ты где-то рядом

Локации края не видно, и мы на лезвии бритвы

Ничего, совершенно ничего не греет, пока остывшая за ночь комната обжигает своим холодом. Юкичи едва ли сумел вылезти из под футона, накинув на себя дзинбей. Дома всегда холодно, одиноко, немного тоскливо и до смерти скучно. «Перед ликом скуки даже боги слагают знамёна» — кажется, именно так выражаются философы. Юкичи же до философии совсем не было дела, важна была навалившаяся работа, экономический кризис, отсутствие отопления третьи стуки, паутины… В общем, все, что душе угодно, лишь бы не занимать голову тяжёлыми думами, которых последнее время хватало. Книги не помогали отвлечься, а табак осточертел так, что с утра Юкичи уже не мог с тем же энтузиазмом по-прежнему смаковать кисэру. А ещё, не мало важен был старый знакомый, по воле случая, являвшийся к тому же ещё и конкурентом, и врагом в одном лице. Звонки того самого знакомого надоели Фукудзаве ни чуть не меньше, чем табак по утрам. Надо сказать, Юкичи и Огай были достаточно взрослыми людьми, чтобы сохранять вежливость и вести себя учтиво по отношению к друг другу, несмотря на натянутые отношения и…тяжёлое прошлое, о котором Фукудзава вспоминает лишь изредка, стараясь пригубить память чем-то вроде хорошего алкоголя. Мори всегда провожал старого знакомого сдержанной, немного натянутой улыбкой, а вот Фукудзава — не улыбался никогда. Он, словно клинок, рассекал воздух своим безразличием и отстранённостью, но это не мешало ему по-прежнему пользоваться уважением во многих кругах, в том числе и в обществе такого человека, как Огай Мори. Глава Мафии, немного тихий, властный, беспощадный, хитрый и загадочный человек, вершивший судьбы огромного количества людей. Покушение на Мафию — смерть. Слово не в угоду Мафии — смерть. Одно столкновение с кровавым, томным взглядом Мори — смерть. Внутри наверняка что-то оборвётся, безвозвратно и больно, больно до дрожи в ногах и пульсации в голове. Больно настолько, насколько можно вообразить себе утрату прежней свободы с обретением чего-то кисло-сладкого, терпкого, как сухое вино и жаркое, как пламя полыхающего пожара. Этот полыхающий огонь разгорается внутри с каждым звонком, который Юкичи более не в силах игнорировать. Раздосадовано он берет трубку, ничего не говоря. На проводе раздаётся знакомое: «Здравстуй». *** Этот безумец, совершенно непредсказуемый психопат когда-нибудь сживет его со свету. Огай прозорлив и ловок, словно кошка. Проскальзывать в самые потаённые места и оставаться незамеченным — божий дар, не иначе. По-другому Юкичи не мог объяснить, как этот подпольный доктор бродит по его дому в тёмной юкате и раскуривает кисэру, параллельно болтая о каких-то пустяках. Мори совершенно другой, и Фукудзава знал — такое случается лишь с ним. Правда, не в первый раз, но уж больно поражает. Огай, сидящий в чёрном плаще и Огай, носящий темную юкату, собравший волосы в хвост и курящий табак в его доме — два разных человека. Но разве Юкичи против? Одновременно хочется что-то предпринять и расслабиться, оставить все как есть, потому что у Огая хватает наглости пока что лишь на воровство курительных трубок, а остальное пока не выходило за рамки приличия. И не выходило бы, если бы не наглость Мори и не упорство Фукудзавы. — Неужели так трудно прикупить новые листья? — Дым густым облаком вытекает из рассечения, обволакивая мафиози туманом. — Почему бы тебе и не прикупить, раз не побоку что курить из моей трубки? Огай на секунду отрывает губы от мундштука, удивленно уставившись на друга. Вскинув брови, доктор спрашивает, не слишком ли груб Юкичи, на что ответ получает лишь злобу во взгляде, тишину и тяжелый вздох. — Я не понимаю тебя. — И не стремись, это не имеет смысла. Особенно, в нашем положении. Фукудзава чувствовал, как терпение в нем с каждой минутой испаряется все быстрее. — Кури с госпожой Кое, — Мори лишь фыркнул, вновь раскуривая трубку, — За свой счёт. — Лжец. Юкичи прищурил взгляд. — С чего бы? — Деньги тебе безразличны, Юкичи. Мне ли не знать истинную причину твоего замешательства? Фукудзава упорно молчит. Скверность характера друга можно стерпеть, пока эта скверность не начинает касаться лично его, нарушает личное пространство и уж тем более, затрагивает их взаимоотношения. Странные, непонятные взаимоотношения. — Вот я сижу за столом в своём кабинете, любуюсь закатом и наслаждаюсь всем, что имею, — Огай картинно устраивает руки в привычное положение, стискивая пальцы в замок и подпирает голову, — А вот я сижу у тебя дома, курю, ношу твои вещи и болтаю о тупости ножей на кухне первоклассного мечника. — Что ты хочешь этим сказать? — Тебя смущает мое двуличие, так ведь? Фукудзава молчит. Единственное, что остаётся — молчать. Потому что внутри Юкичи непонятная смесь чувств, обид и странных воспоминаний. А ещё, его больше всего смущает Огай, своими руками, молочной кожей и красотой, которая не угасает с возрастом. Казалось, чем старше этот мужчина — тем чётче и острее его скулы, тем синяки под глазами все больше и лишь губы сохраняют все тот же нежный оттенок. Юкичи навряд ли ошибается в своих доводах, потому что Огай, подходя ближе, склоняется над фигурой и перехватывает тонкими холодными пальцами подбородок. Аккуратно, с точностью хирурга, проводит кончиком ногтя по щеке, плавно ускользая к шее. Мори холодный, острый и непонятный. Фукудзава — слишком запутан в своей же паутине, и Огай лишь сильнее переплетает нити. Мори не паук, не бедная бабочка, попавшаяся в лапы хищника, а тот, кто следит за процессом со стороны, через свою призму, иногда тыкая пальцами в паутину и записывая результаты своих опытов. Юкичи бездонными глазами снова ловит этот томный взор. Снова чувствует, как внутри все обрывается. Снова он уязвим, лишь потому, что уязвимым быть с Мори сейчас не так страшно. Так нужно, так надо, и Юкичи боится даже вдохнуть. — Моя обратная сторона выглядит жутко, не так ли? — Пальцы заправляют пепельные пряди за ухо, отодвигают челку с чужого лица, — Я пугаю, и ты млеешь. Ты — мечник, невероятная сила которого куда-то исчезает, растворяется в моих касаниях. Юкичи не выпутается из этой паутины, навсегда увязнув в белых липких нитях. — Издеваешься. — Еще как. Огай жесток, невероятно умён и хитер. Проворный, как кошка и беспощаднее любого дикого зверя. Огай холодный, как его инструменты, но оставляет поцелуи тёплые, касаясь разгоряченными губами рук и сгибов локтей. Эта плавящая нежность оставляет бордовые ожоги по всему телу. Пальцы проскальзывают под ткань, касаясь скрытых и самых чувствительных точек. Огай сшибает все принципы и границы своей ловкостью, уступая жару, близости и трепету в груди. Губы целуют, оставляя влажный след на щеке, зубы впиваются в шею, пальцы стискивают пряди на затылке. Это собьёт паутину, возможно. Скорее, оставит кого-то обескровленным, а кого-то насытит. Огай жаден, не оставит в нем и единой капли, растворит своими поцелуями остатки рациональности, разорвёт зубами эти черты, запреты. Мори согреет, спасёт от этого страшного холода своим не менее страшным и морозным взглядом. Напряжение растает с первым вздохом, случайно сорвавшимся с зацелованных губ. Пальцы сплетутся в крепкий замок, и Юкичи не будет чувствовать себя так запутано. Будто каждое движение Мори — верное. Будто каждый вздох — то, что необходимо. Необходимо обоим, как кислород, как свежий воздух.