Дитя Богов

Молва проходящая между полубогами была абсолютно смешной, заставляя Люциуса скалиться в едкую ухмылку. Его братья и сестры — не только по отцу, но и по происхождению — шептались меж собой об этом, также как и он насмешливо кривя губы, но в отличие от него, гадали происхождение молвы — те заинтересовано предполагали и безуспешно пытались предвидеть все ситуации. Даже Ивлис пару раз замолвился об этом — он скалил острые зубы, презренно смотря на него – более чем привычно, до кипящей лавы в их подобиях вен — ненароком спросив, что же Люциус знает про Дитя Богов. Он просто по обычаю качнул головой, вздёрнул подбородок и выдал: — Называть полубога Дитём Богов? Что за излишнее высокомерие — не все ли мы их дети? Кто он такой и кто должен быть его создателем, раз его решили прозвать так? — Ивлис фыркает, подходит и усмехается прямо перед носом, едва наклонившись в голову — его глаза начинают приобретать тот самый издевательский взгляд, на что Люциус отводит глаза, сжав ладони. Опять. Ивлис опять пытается вывести его из себя. — Не делай из себя дурака, Люц — Дитя Богов, а? Я более чем уверен, что его создал весь Высший Совет — раз так, то почему именно сейчас? — Люциус просто делает шаг в сторону, глупо надеясь, что его брат решит просто уйти — действительно глупая мысль, зная характер Ивлиса. — Ну что же ты, Люц, — Ивлис резко тянет его на себя и обнимает его рукой, постепенно делая хватку сильнее — Люциус замолкает, пытаясь выдать весь страх за напряжение и поднимает холодный взгляд. — Мы ведь не виделись долгое время — ты так не желаешь провести его со своим кровным братом? Люциус не понимал, что от него хотят в этот раз — период, когда тот мог схватить его за воротник, пугать на каждом шагу магией и вызывать праведный огненный гнев, порождённый самим Агнинем, наслаждаясь сладкими муками столь беззащитного и слабовольного брата, миновал несколько десятилетий назад. Он уже не столь мал и слаб, по уровню почти доходя до Ивлиса, но никогда его не превосходя — ему никогда этого не позволяют — ростом касаясь уха брата, и в состоянии дать отпор. — У меня есть дела, — Ивлис быстро качает головой, глумливо на это отвечая: — У тебя? Дела? — руки его дрожали — не только от привычного и такого родного страха, но и от тона, что постепенно переходит на смех. — Не смеши меня — мы то все — все — знаем, что у тебя происходит, и ты говоришь, что у тебя дела? — Если тебе ничего не остаётся кроме как мучить меня, то советую прекратить. — Уже угрожаем? Почему ты так жесток ко мне? — придыхание Ивлиса лишь добавляет огонька — остаётся совсем немного до их драки. Концы волос краснеют, уши заостряются сильнее, а дым сопровождает каждый выдох. — Увы, пока для драки мне не хватает желания, — говорит Ивлис, видимо заметив общие для них признаки, и отпускает его, под конец больно сжав плечо. — Что ты хочешь? — Ну-ну, а повежливее? Хах, хорошо, — Ивлис качнул подбородком и поднял его, глазами не отрываясь от его сжатых губ. — Высший Совет устраивает бал в честь Дитя Богов — каждый полубог обязан там присутствовать. — И отец приказал тебе меня оповестить? Не уж то посчитал, что я не достоин его внимания? — последняя фраза осела на языка горечью и обидой — он по привычке своей лишь скрестил руки, поднял голову в фальшивом высокомерии. — Ну что же ты — оповестили всех, но я никак не удивлён, что ты пропустил всё мимо ушей — возможно в Аду слишком шумно, не так ли? — Люциус рычит от напоминания, а Ивлис закатывает глаза. — В общем, ты обязан быть там или отец не сулит тебе ничего хорошего впредь. И Ивлис наконец шагает прочь в другую сторону семейного замка. Он уверен, если бы у них текла человеческая кровь, то её капли бы потекли вниз по его пальцам разбились об бархатный ковёр, лишь давая знать о себе бледными бликами от свечей.

***

Извольте, после того несчастного разговора — как и каждая их встреча — Люциус не желал идти на бал, считая Дитя Богов недостойенным его чести. Зачем же идти туда, где их всех ожидает само совершенство, что затмит всех полубогов сразу, не давая и шанса вставить и слова? В чём прок идти к самой насмешливой каре, что докажет их низость, их несовершенство всем им и Высшему Совету? Но любопытство всё же гложило саму суть и мысль преследовала его призраком при каждом шаге, действии и жесте. Что же он такое? Какое бремя уготовлена Дитю Богов Судьбой и какие миры будут под его подопечением? Почему он настолько важен? Люциус презренно фыркает, пытаясь избежать последующие мысли — неужели даже не лицезрев его он признал его как могучего и высшего, чтобы сметь преклонятся перед ним? Конечно же нет — он ведь сын самого Агния, могущественного существа, кому подвластна сама сердцевина вселеннского огня. Миры в ужасе склоняли головы перед его величием, силой и хаосом, боясь даже посмотреть на его персону, зная и ощущая его божественность. Но, увы, как бы он не был могуч и прекрасен, его желание ничто по сравнению с решением Богов — бал устраивался в главном измерении, а все известные ему полубоги намеревались посетить его. Люциус сильно колеблился, думая над приглашением — его взгляд часто испепелял мебель в замке, подол одежд подгорал, огонь даже поддевал Воланда. Демон насмехался над ним больше Ивлиса, но это не вызывало ничего более лёгкого раздражения — это было совсем не так, как он привык, и слова даже не поддевали, а зажигали в нём что-то, что вызывало у него искреннею улыбку. Если конечно кривость губ можно было назвать ею. — Да ладно тебе, Люц — сходишь на бал, поешь сытного, увидишь глазком того придурешного и дело с концом, — Воланд закидывает свою тяжёлую руку на плечо и тянет его к себе. — Конечно, можно будет потратить время на настоящее веселье, но… — демон молчит, лишь жестом продолжая мысль. Он приподнимает руки, ими обводит что-то, жестами говоря о Богах. Люциус закатывает глаза, едва давит на руку Воланда и когда его отпускают издаёт громкий фырк. Даже он — Воланд — прекрасно осознаёт важность этого. — Только не смей порабощать Ад дальше без меня — я тебе такое устрою, — Воланд лишь пожимает плечами. — Без тебя будет такая скукотень, будь уверен. Просто не забудь сказать во что эти вырядились — я-то знаю, что все будут выглядеть не лучше павлинов, — Люциус прячет ухмылку.

***

В огромной толпе полубогов он едва замечает знакомые лица, поражаясь разнообразием и количеством ему подобных. Те в ярких нарядах и золотых накидках разговаривали с друг другом, взглядом оценивая и соревнуясь. Люциус чуть сжимает посох, даже не поправив шляпу и ступает в сторону рождённых огнём — по пути его провожали насмешливые шепотки, взгляды и нескрываемые указываемые пальцы в его сторону. Он не первый, кто попал под взор Смотрящего и не первый заточённый в Тюрьму Времени — но Люциус был тем, кто первым выбрался оттуда и не раз. Лишь это даёт ему что-то на подобие спокойства и сил не сдёрнуть голову слишком высоко, не остановиться перед всеми ими и не начать утверждать, что они все пугливые ничтожества, что опасаются ничего сущего — даже леденящий взгляд Смотрящего не был столь страшен, как все говорят и боятся. Тот даже не противился, когда он смог нарушить безмолвие белых стен и показать, что побег реален. Ивлис лишь приподнимает бледную бровь, ощутив его присутствие, продолжая говорить с Эолой — Люциус гримасничает, увидев её. Она не заметив — или не предав этому значения — этого жеста здоровается с ним. Пряди волос волнами украшают лицо, а голубые глаза светят столь ничтожной добротой. Эола, у которой на подопеченьи мир мелких существ, никогда не была удостоенной даже упоминания в её сторону — слишком жалостливое сердце, нежное и слабое касания и магия, слишком деликатное отношение ко всему, что просто напоминало живое. Она лишь вызывала отвращение у него, своим слащавым тоном и спокойными улыбками — Эола не дала бы даже отпора тому, кто посмеет отнять у неё жизнь, только мягко выдохнув и приняв свою очень даже избежную участь. Именно такие не смеют использовать божественное благословение в свою пользу, предпочитая бесполезно созидать, думая, что можно создать что-то сильнее и прекраснее творений Высшего Совета. — Я надеялся не видеть твою персону здесь, — когда-то Люциус будет достаточно взрослым, он задумается и заметить как простое упоминание о его брате вызывает постепенно рассеивающий страх, что ведёт за собой ярость — ослепляющая, душащая, слишком разрушительная — и идёт на поводу эмоций, а значит и брата. Но увы, Люциус относительно молод, а Ивлис всё ещё имел над ним контроль и знал его слабости — он сжал лицо в гримасу и откинул плащ. — Я возжелал того самого, — Люциус посмотрел на него сверху низ — всем любимое золотое играло и переплеталось нитями по всему наряду, плотно засев на воротнике пестрившему редкими для его мира камнями. Рубин обхватывал фигуру брата, а багрянец очерчивал глаза. Он не мог не сощуриться на это. — Ладно бы, просто смирятся с твоим присутствием, но ты ещё и разговариваешь с кем-то из другой масти? — Ивлис издевательски захихикал, покачав головой. Эола перевела взгляд, подправив прядь волос и собрав руки. — Что же тебе, несуразному, знать о разговорах с кем-то, кто не твой брат или сестра, ведь так Эола? — они переводят на неё взгляд — она молчит, не зная что сказать. Ивлис закатывает глаза: — Для тебя правда разговор с другими является постыдной вещью? Хотя, зная тебя… — он с пустым сожалением качает головой, даже не скрывая издёвки. — Продолжай, раз ты посмел начать, — едва ли не начиная шипеть, Люциус делает шаг, сжав скипитер в руках — клык змеи заблестел, а свет скатился вниз сродни яду — угрожающе зажигая кончики пальцев. Его брат хмыкает и одним выдохом сдувает пламя, перестав обращать внимания — забытая публика зашепталась ещё сильнее. А может, к Бездне этот балл? — у него ещё столько дел осталось в родном Аду и ожидающий его Воланд, а он попусту здесь тратит столь бесценное даже для них, Божественных, время. Эола продолжает хранить молчание — Люциус хоть и немногим, но стал взрослее, — понимает она. Зачем же тогда дозволять столь, ох, трудноразговорному полубогу тушить своё пламя на глазах бесчисленных таких же полубогов? В этот раз ссоры он не желал. Стоило ей лишь подумать о том, что Эоле стоит уйти к своим братьям и сёстрам — возможно матушка уже собирает их — появляется Зеферион. Люциус замечает, как плотнее сжимаются окрашенные в бюрезу губы Эолы, и с тяжким вдохом оборачивается. Зеферион, вобравший в себя больше золота и звёздного серебра, чем все полубоги вместе взятые, идёт к ним с искрившимся напитком в длинном бокале. Подол шлейфом тянулся за ним, и Люцуис клянётся, что видел блестящею пыль, мгновения виднеясь, но тут же пропадая. Долгая, слишком самоуверенная походка, и высоко поднятые плечи сулили ничего хорошего даже по его скромным меркам — может быть, конфликт в этот раз разрешится чьим-то, а именно крылатого, кровопролитием. — Надо же, какие люди! — тянет он, подходя ближе — маска была маскарадной, не скрывая лицо трусливого бога, а украшая и подчерикивая их божью красоту. — Люциус, Эола — кто же знал, что именно Дитя Богов будет тем, кому вы окажете честь прийти сюда! — Люциус морщится от его интонации, которой он выделил их имена. Эола по своему обычаю и бессилию, промолчала, поприветствовав пришедшего едва заметным кивком головы — большего он и не заслуживал. — Ивлис, — в этот раз тон изменился, став более ровным, словно заимев малую часть уважения. Люциус скрежетит зубами. — Как ты умудрился — ладно, Эола, но Люциус! — притащить этих двоих? Мы ведь прекрасно осведомлены о занятости этих двоих! Как поживает твоё измерение, Люц? Когда Зеферион перевёл внимание на него, Люциус подумывал, что лишение статуса и сил не такое чудовищное наказание, как глядеть на наслаждение этого идиота, думающего он выше его. Но удовлетворённая ухмылка разбавленная фальшивым интересом явно доказывает, что ему удалось разозлить его. — Хотя, зачем повторять то, что известно всем, не так ли? — лава бурлит в горле и лёгких, и Люциус не знает, быть ли благодарным, что Зеферион решил перевести тему, или же негодовать, что он не удостоился услышать его ответа. — Мне интереснее более закрытая Эола — как ты и твои маленькие сущ- создания? Хотя, они настолько мелки, что я волнуюсь, что ты по несчастному случаю всех их перебила, — хоть и разводить их на реакцию было забавно, от полубогини получить самое большое было возможно только обиженный взгляд и угнетающее её саму молчание. Этот раз отличался лишь приподнятой бровью — а Эола-то растёт! — Они в полном здравии и процветают, — Зеферион кивает, даже не обратив внимание на ответ. — Ивлис, а как поживаешь ты? Слышал, что существа в твоём мире стали почитать огонь больше всего — всё ради одобрения отца? — Ивлис в отличие от него может позволить себе высокомерие — он поднимает подбородок и с злощасной искрой вступает в так называемую игру, и расплывается в насмешливой и понимающей улыбке. — Это было их собственным решением — я всего лишь выполнял долг каждого Полубога. Хотя, неудивительно, что первой мыслью было одобрение — что у кого болит, не так ли? — Ивлис скрещивает руки, с наслаждением следя за реакцией Зефериона. Пока, тот вёл себя достойно, но дёрнувшаяся бровь выдала больше, чем следовало. — Что же ты, Ивлис, — качает он головой, на мгновение бросив на Люциуса взгляд — тот прекрасно ощутил его, что оставил после себя горький вкус ненависти — и тут же переводя на Эолу. — Разве работать на благо и честивое имя Высшего Совета не является одной из наших обязательных задач? Конечно, к великому сожалению, не все справляются даже с этим, — Ивлис скрывает смешок под тихий и краткий кашель, когда как Зеферион совсем не стесняется этого. Действительно, к Бездне это всё — демоны должны были устроить пир, а Люциус ожидает тут, среди бесполезных и ужасных. Может и Воланд будет за то, чтобы он присоединился к праздечеству как можно скорее. — Просто предположения, Зеферион. Но к будущей осведомлённости — я лишь регулировал процесс, но почитать они стали по своей воле, и решили, что огонь свят. Возможно, тебе следует также постараться, — пожимает плечами Ивлис, слегка откинувшись назад — наслаждение искрилось словно шампанское в их бокалах на губах, а вполне оправданный триумф блестел в глазах. — Хотя, я слышал, что твои создания смогли достичь многого и без твоего участия. Но удивляет, что они узнали, что хранит в себе пустота, — так, невзначай добавляет он, улыбнувшись. Зеферион замирает, на этот раз точно поражённый в их колкостях, а улыбка застывает на губах. Раздраженный от того, что слова были Ивлиса, но тем не менее удовлетворённый реакцией этого полубожка, Люциус отпивает из бокала. Эола насторожено смотрит — он даже не пытается сдержать порыв закатить глаза — чуть задержав дыхание, явно привлечённая этими словами. Ивлис не меняется в лице, ожидая продолжения. Он даже делит взгляд с двумя рядом стоящими. Конечно, это не было чем-то запретным или же сильно караемым, но обычно полубоги говорили своим подчинённым — если конечно те возжелали этого, посчитав, что это хоть как-то достойно — лишь о Высшем Совете, о присутствие остальных полубогов. Междумирье было не столь страшным секретом, который хранится под четвертью замками Божьей магии, но не желательной темой для каждого. Ни для Богов, что даже не удостаивают их ответом и награждают холодом пренебрежительности, ни для полубогов, осозновающих, что даже они — их дети — не являются чем-то важным или поистине могучим, а лишь временным развлечением, фигурами в партии шахмат, было просто неугодно поднимать это. Одним было тревожно вспоминать, что Высший Совет совершил, другие же лишь презрительно относились ко всему косвенно относящемуся к этой теме. Многие обитатели миров, что догадывались сами или же были настолько удачливы, чтобы быть удостуженым узнать это от самого управителя, были уничтожены. Не смотря на то, что всех, не важно кто он или что, ждёт смерть, но Боги предпочитали, чтобы те замолкли, и не смели идти за черту дозволенного. — Я прекрасно понимаю, что это не моё дело лезть в чужие дела и указывать какая истина правдива, но, — Ивлис кладёт палец на подбородок, продолжая: — стоит быть на стороже. Не стоит дозволять им многое, и главное быть начеку — вдруг они смогут достичь того, чего не стоит? — Что же ты Ивлис — превозносишь низших? — Зеферион быстро приходит в себя, но тон был напряжён — он едва не оглядывался. — Ты настолько считаешь себя жалким, что уже предупреждаешь меня? Что за чепуха! — его брат никак не реагирует, лишь глумливо покачав головой — ладони Зефериона сжались в кулаки, на что Ивлис поднял бровь. — Стоит ли упоминания дочь Эко? — все в округе замолкают услышав это. Эола грустно опускает глаза, Люциус задерживает дыхание, Зеферион же замирает, и лишь Ивлис выпивает с бокала, скрывая ухмылку. — Просто советую, что всё же стоит опасаться даже смертных, — и он отходит в сторону под быстро скрываемые любопытные глаза. Люциус даже не желает насмехаться после этого — упоминание о ней вызвал ужасный холодок — лишь отведя глаза к притихшим полубогам, что краем уха подслушивали их. Вечер продолжился. Они бросив на друг друга глаза, разошлись по местам быстрым шагом, словно пытаясь убежать от призрака сказанных слов, наполняя бокалы и прислушиваясь к музыке, что кружило своим ходом подле каждого, пытаясь завлечь на танец. Люциус садиться за стол, скрестив пальцы и поставив подбородок на них, ожидая прихода Высшего Совета. Он хочет в назад в Ад. Рядом отодвинулись стулья и братья с сёстрами сели рядом — Ивлиса рядом не обнаружилось — изредка поглядывая на него снисходительно. Люциус кривит губы — в этот раз это намного терпимее. Это просто незнакомцы, что разделяют звание Полубогов, да лишь отца, и словно их насмешка хоть как-то имела вес. Они смотрят анализируют, таская между собой шепотки — из их уст звучит не только его имя, но и упоминаются другие, кого он так и не соизволил запомнить. Полубогов было слишком много, по его скромному мнению, чтобы пытаться хоть как-то попробовать это безумие, но Люциус даже не старался. Словно другие старались с хоть каким-то рвением. Тишина распространяется по всему огромному залу мгновенным пожаром, заставляя замолкнуть даже тихое дыхание. Все обращая внимание на одну точку — некоторые принимая максимально уважительный вид, другие же слишком небрежный, делая всем очевидную фальшь — прекратив всё разом. Высший Совет прибыл — всем стало ясно, когда они лишь ощутили едва появившеюся ауру. Дверь благовонием могучей, но сильно небрежной, магии раскрылась и пустила четыре велико выглядевшие фигуры — сравнивать их, Богов, с такими как они было поистине глупо, но Люциус не смог справиться с этим порывом. Даже Зеферион, что пытался вобрать в себя серебро звёзд, мировое золото ядра самого огня, и самые белоснежные облака в главном измерении, казался бледной, жалкой попыткой казаться кем-то высшим, кем-то могучим и неприкосновенным. Божества проходят вглубь, где им кланяются каждый вставший. Те не обращают никакого на это внимания. В отличие от их всех, Высший Совет не носил никакого золота на себе — отнюдь, на них были настоящие стихии. Как концы волос горят огнём, или подол платья тает шлейфом, или растворяются в воздухе частички — всё было возможным, и зачоровательным. Подстать всем им. Они останавливаются по середине — зал поделился на четыре фракции. Аквария подправляет даже не выпавшею прядь волос, и подаёт голос: — Добро пожаловать на балл, дети наши, — она делает шаг вперёд и оглядывается — глубина самого тёмного морского дна проходится по каждому без исключения. — Очень благородно и великодушно то, что вы все здесь. В этот раз речь даёт Аквария — и слава свету, что это не Агнус. Люциус не был уверен, что выдержал бы разгорячённый взгляд отца на всех них. — Надеюсь, что вы насладились сегодняшним вечером — всё же, прошли века, прежде чем мы вновь увидели друг-друга, — она обводит всех рукой — с неё едва сползает сама вода, элегантно поблескивая на виду. — Некоторые из вас всего лишь совсем мальцы, что едва вступили во владения. Некоторые не смогли застать этот вечер — к сожалению, век даже таких Божественных как вы короток, — нотка сожаления растворяется в голосе, быстро забывшись, но оставив такую же нотку жалости, — другие же не смогли быть здесь рядом с нами. Но я надеюсь, что наша встреча не омрачится всеми этими сожалениями и пройдёт прекрасно, — улыбка — перекрытая толщей невидимой для них магией — оседает на губах, но не зажигает глаза. Первые настороженные хлопки издаются гулким эхом в зале, а затем следует рой, тем самым оглушая на пару мгновений. Аквария кивает и уступает Агнию — Люциус кривит губы от того, что огонь отца пройдётся по ним всем в любом случае. — Как вы знаете, событие, что соединило нас вновь, давно было у вас на устах, — первыми шагами за Богом следует пар и пепел, — и я уверен, что вас всех гложило любопытство — кто Дитя Богов такой? — все притихают ещё больше — напрягают плечи, затачивают взгляд, замирают и сжимаются бокалы в руках. В отличие от Аквы, Агний не жался скрывать насмешку и высокомерие, что отчётливо отражалось в одном лишь взгляде. — Не люблю томить народ, и говорю я кратко, — время замирает вместе с краткой паузой, а в воздухе застывает напряжение. Боги вдыхают это всё, увекончая это в памяти — то самое напряжение, тот самый очередной момент, когда ждут лишь их слово, приказ — и Агний продолжает: — Дитя не является вашем собратом — он не разделяет ни с кем из вас крови, — шёпот поднялся вновь, но рокот стих за тот же миг. — Он не возвышенный среди нас или вас — совсем наоборот, он изначально был смертен. Люциус цокает и едва не рычит — забылось недавнее, забылись слова Зефериона и проклятая дочь Эко — услышав это. Смертный?! Высший Совет созвал их всех, устроил бал и лично оповестил о самом простом, никому до этого неизвестным и жалким смертным?! Как и зачем?! Почему, — бокал в руке плавился, и он сломал хрупкое стекло — Боги обратили внимание на его жалкое существование?! Его энтузиазм разделяли многие — громкое недовольство издаётся из всех сторон, возмущения льются подобно упавшей банки шампанского. Но никто не осмелился сказать свою досаду Высшему Совету — замолкали те, кто ощущал их взгляд и словно становился меньше — и поднять на них злых глаз. Боги лично наслаждаются хаосом — вновь и вновь создавать, и затем медленно и искусно ломать, продумывая каждую трещину было поистине прекрасным и удовлетворительным занятием. Что же, полубоги действительно настолько тщеславны и возносливы, раз не так радушно приняли это? Действительно, обычный смертный, никак даже не приближенный к понятию Божественность, смог привлечь внимание высших и стать могучее их? Кто же, конечно кроме них, знал об этом. Если бы они действительно были простыми смертными, лишь с силой разрушать и созидать в руках, то точно бы разочаровались в них, из-за их напыщенности. И вероятно искали бы пути свергнуть и уничтожить выбранного не ими. Ну что же, слава Свету, они были похожи на смертных лишь обличием, по которым те и были созданы. — Конечно, это более чем поразительно знать, что смертный смог привлечь наш взор. Но я заручаюсь, что Дитя не был выбран — наоборот, мы сами удивились ему! — голос подаёт Эйфори, даже не повышая лёгкого тона. Все притихают в любом случае. — Прошу вас принять его с радушием — мы ведь не желаем вызывать гнев Демиурга, не так ли? — и под общее безмолвие, Эйфори делает малый глоток. — Что же вы? Не видали их прежде? — смешок пробегается эхом в стенах зала, оседая на них звоном. — Эйфори, конечно не видали — где же их искать прежде, кроме как в омрачённых временем историях? — Эко шагает рядом, покачав головой. — Хотя, не понимаю их страх перед ними — это лишь осколки когда-то существовавших великих существ, что населяли пустоты. — Но тем не менее, Эко, Эйфори только что утвердила, что один из них представится перед ними, — возражает Агнус. — Но невежливо заставлять гостей ждать, не считаете? — он переводит глаза на огромные двери. Аквария поворачивается к ним спиной, ладонью кратко обведя Полубогов. — Но ведь более оскорбительным будет не приветствовать их должным образом, — она хмыкает, и подходит поближе. — Разве они достойны гнева и презрения Полубогов — не равным им по силе? — Аквария, не стоит, — перечит Эко. — Раздосованность и последующие действия под эмоциями не страшны лишь нам. — Не смотря на нашу всемогучесть, всё же общие законы бытия не поддаются нам, — выдыхает Эйфори, прикрыв глаза. — Они бы узнали горькость жизни и без нашего участия. — Задержка, — кратко говорит Агний. — У нас время всей Вселенной, — следует неясный ответ. В том-то и дело, что именно это единственное не под их контролем. Аквария прочищает горло, и продолжает: — Прошу вас поприветствовать Дитя Богов — выбранного и благословлённого всеми нами. Огромные двери раскрываются и глаза устремляются в сторону зашедших. Дым затмевает лицо, — что за показушность! — и Дитя ступает к ним неторопливыми шагами. Когда он достигает Высшего Совета, сопровождаемый тысячей шепотков, испепеляющих взглядов и простым, но скрытым за многими слоями эмоций, любопытством. Вот он воочию — живой, дышащий, пришедший из сочиняемых такими же смертными сказок, но вобравший в себя всё Божественное, Богоподобное. Вуаль тщетно пыталась скрыть от взоров лицо, но мягко касалась и очерчивала его, сглаживая черты. У Люциуса перехватывает дыхание — пустота Вселенной была сшита из ткани ночного неба, и аккуратно обвивало его плечи. Частички звёзд и их ядер свисали с конца волос, обвивали шею и блестели на веках и ресницах. Драгоценные камни — если конечно их можно было назвать ими — играли светом по всей ткани, слепя и зачаровывая, пошатываясь от каждого шага. Даже если и ткань обвивала каждый клочок кожи, она не скрывала его полностью, словно обнажая, в тоже время пряча от разгневанных взоров. Божественность так и сияла на нём, украшая и превозвнашая, становясь тем, кем хотели быть все — центром общего внимания, Богом, и самой Вселенной, приковывая взоры и околдовывая каждого. И смертный был тем, кем им никогда не стать и в самых сокровенных мечтах. Смертный. Глаза подстать одежде были такими же яркими как звёзды, светясь магией. Голубизна глаз души доводила до дрожи и душила, пугая и привлекая к себе. Взгляд был могучим, слишком, и мягким, но слишком глубоким. У Люциуса почему-то в груди было опустошено, и лишь ядро магии изредка покалывало, вцепившись в горло. Дитя Богов встречает Высший Совет с высоко поднятой головой и до безумия ровной спиной, и с неизведанным для всех Полубогов возле Высшего Совета спокойствием. Он едва цепляется за всеми взглядом и клонится перед Богами — каждый и не скрывал усмешки. Сердце Люциуса останавливается во второй раз, когда ему отвечают едва ощутим и заметным поклоном. Это был лишь смертный. Незамечаемая им пустота возле подаёт голос — Люциус вздрагивает, когда понимает, что она живая. Может быть именно она так украшала и устрашала Дитё? — Приветствуем Высший Совет, — холод пустоты течёт из неё, схватывая их конечности, заставляя слушать. — Приветствуем Дитя Богов и Демиурга Времени, — величество Богов следует в ответ, лишь усугубляя. — Рады видеть вас здесь и ощущать ваше присутствие, — Аквария снисходительно улыбается, устремляя взгляд в пустоту. — Это большая честь, что вы посетили нас и приняли приглашение. — Не меньше ли она нашей? Высший Совет устроил бал в честь Дитя Богов и пригласил всех Полубогов из измерений, лишь ради нашего обличия? — холод продолжает медленно пробираться во внутрь тела, плотно оседая на костях. — Что же вы, — качает головой Эко. Прищур глаз, некая насмешка играет бликами на лице. — Разве Богу Времени подстать такое утверждать? Но нам бы хотелось поприветствовать виновного в этом событие, — их взор падает на Дитя — лишь Богов, ведь все остальные смотрели не отрываясь, возможно глазами пытаясь схватить того за сердце, умертвить на месте и доказать, что клеймо смертного остаётся и делает его самым уязвимым, слабым даже с благословением самих Богов. — Как тебя зовут, Дитя? Даже мы, Высший Совет, столько ждали дабы просто узнать твоё имя, — Эйфори дёргает подбородком, скрестив руки. Она не отрывалась глазами от Демиурга, откидывает голову, тонко тонко намекая на что-то. Высокомерие, казалось бы, обманчиво исчезнувшее, пронзительно ощущается среди них, словно становясь материальным и проникая под кожу иглами. Конечно, оно будет — перед ними один из уничтоженных, потерянных в тщательно стёртой истории, и выбранный им смертный. — Для меня великая честь видеть вас воочию и собеседовать с вами, — лишь клонится он, продолжив, — моё имя Лололошка. — Лололошка? — поднимает бровь Агнус. — На манер старых Богов, — смешки звучат среди них. Аквария поворачивается к забытым — в очередной больной раз — полубогам. Она кладёт ладонь на плечо смертного — тот даже не вздрагивает, сделав осанку ещё прямее. — Попрошу вас всех поприветствовать того, кого благословил Высший Совет. Перед вами Дитя Богов — Лололошка.