Кинжал с золотой рукоятью

Чайник яростно свистит. — Иду я, иду, не свисти, — Лив все никак не может отучиться от привычки отвечать неодушевленным предметам. И чайник без ответа не оставит, и микроволновку, и со стиральной машиной парой слов перекинется. Ну просто золотко, а не человек! Грохот с кухни взращивает желание подойти к истошно вопящему чайнику до предела, но Лив замирает. Кота у нее нет, собаки, вроде, тоже… Не может же ее стальной кипящий друг сам пойти ей навстречу, правда? Впрочем, может, померещилось? Лив застывает на пороге, словно ноги врастают в паркет. — Золотко, может, угомонишь эту штуку? — рыжий мужчина в странном одеянии с недовольным лицом сидит на столе. На ее столе. В ее кухне. Первым делом она хватает хлебный нож со столешницы и направляет на незнакомца, мягкую рукоять обхватывая до боли. — И это, хочешь сказать, твое оружие? М-да, таким ты много не навоюешь. Хотя…узнается рука мастера. Рыжий вскидывает брови, со снисходительной улыбкой смотря на зазубренную железяку.

***

Острый клинок крошит морщинистую кору в щепки, ствол жалобно кряхтит от каждого удара. Ее брови насуплены, губы сжаты в тонкую полоску. Легкий доспех сковывает движения, девушка натужно сопит. Удар, удар, удар, удар — сосна — ее противник — содрогается от звона металла. Она не собирается жить, как остальные девы в ее селении: заниматься пресловутым шитьем, насильно выйти замуж за какого-нибудь конунга или еще кого, нарожать ему детей и торчать дома, пока муженек плавает в походы. О, нет, нет-нет. Лучше умереть на месте. Поэтому она будет мучить себя на этих тренировках до тех пор, пока ее отец, конунг, не позволит ей жить, как воину. — Что, золотко, совсем плохо? Не мучай сосну — она же не виновата, что у тебя руки кривые. Девушка оборачивается, хмурясь и угрожающе выставляя меч в сторону звука. Рыжий мужчина с ухмылкой салютует ей рогом. — А ты еще кто? — спрашивает, поправляя доспех, и эфес сжимает все так же крепко. Незнакомец давится, словно бы от возмущения. Рог в его руках растворяется. — А вот это обидно, золотко, — морщится, но ухмылка почти сразу расцветает снова на его губах, — узри же, я есть Локи, Великий и Ужасный! Сердце ухает в пропасть, ноги сами встают в боевую позу. «Говорил мне отец, — думает, — не ходи далеко в лес…» Локи усмехается выражению страха и злобы на лице девушки и примирительно поднимает руки. Наручи на его запястьях блестят золотом в свете заходящего солнца. — Ну, ну, — улыбается уже мягче, — спокойнее, золотко. — Что тебе от меня надо? — шипит, отступая на шаг назад. Локи цыкает, закатывая глаза. — Ай, зануда какая. Ну почему же сразу «надо»? Что, уже и полюбопытствовать нельзя? Девушка самой фигурой своей выражает все степени недружелюбности и недоверия, но, раз уж Локи начал, — точнее, раз уж ему стало интересно, — просто так он не отступится. — Любопытствуй в другом месте, плут. Она отступает еще дальше, ближе к ряду деревьев. Мало ли, что он задумал, а драться с богом она точно не собирается. Надо быстрее бежать в деревню, к отцу. — Ну, ладно тебе, — разводит руками, — вообще-то, я первый пришел на эту поляну. А потом ты заявилась со своим вандализмом. Гляди, как сосну искалечила. Девушка задумчиво щурится. Доверять Богу Обмана — худшее, что можно придумать, но, может, сейчас ему действительно ничего не надо? Она настороженно опускает меч. — Умница, — Локи довольно кивает, — спасла меня от скуки. В последнее время, знаешь ли, даже поговорить не с кем. Хоть ты не молчи, а? А, то есть он поэтому сунулся в Мидгард? Все еще неправдоподобно. Девушка колеблется. Бежать? Не бежать? — Ладно, вижу, сегодня диалога не выйдет. Ну, ничего, — он загадочно улыбается, — подожди-ка секунду. Локи вытаскивает из-за пояса длинный кинжал в изумрудных расписанных ножнах с золотым эфесом. Девушка снова напрягается, но почему-то стоит на месте, наблюдая только. — Я сегодня добрый, так что лови, — он кидает ей кинжал с хитрой ухмылкой, но разочарованно вздыхает, когда ножны ударяются о землю у ее ног, — мазила. Бери, не бойся. За то, что скрасила день. Ты, конечно, зануда, но это ничего. Зовут-то тебя как, золотко? Она с недоверием смотрит на божественный «подарок». — Лив. Локи упирает руки в боки. — Ага. Ну, иди-иди. Если надумаешь — приходи завтра, и я, так уж и быть, снизойду и научу им пользоваться. Может, в метании кинжалов ты не так безнадежна, как в обращении с мечом. Лив сверкает недовольным взглядом, но подарок все-таки поднимает и скрывается в лесной чаще. Локи ухмыляется.

***

— Ты еще кто такой? — свист чайника мерзко отдается в ушах. Хлебный нож в ее руках не кажется вовсе достойным оружием, но это уже лучше, чем ничего. Дотянуться бы до телефона, набрать бы полицию… — Как это кто? — рыжий обиженно дует губы. — Узри же, я есть Локи, Великий и Ужасный. И убери уже эту ерунду, золотко. Не позорься. А, нет, сначала надо звонить в скорую. Лив стискивает зубы, нацеливая острие ножа прямо на этого «Локи». Прямо как в фильме, честное слово. — Убирайся отсюда, — голос ее звенит напряжением, — иначе вызываю полицию! Локи спрыгивает со стола, вопросительно вскидывая бровь, и подходит к столешнице. — Понятия не имею, что значит это странное слово, — открывает ящик над плитой, — но, по-моему, «приятно познакомиться» звучит не совсем так. Лив теряется. Чайник все так же оглушительно свистит, «Локи» бесцеремонно шарит по ее ящикам, а на языке почему-то чувствуется странное дежавю с янтарно-медовым привкусом. — Ну, хозяйка, накрывай на стол, чего стоишь? Ничего не понимаю в этих ваших мидгардских…что это вообще? О! Он шуршит каким-то пакетом. «Печенье нашел», — думает Лив. — Что тебе надо и как ты сюда попал? — спрашивает с угрозой, меняя тактику, а Локи крутит в руках целлофановую упаковку овсяных печений. Локи улыбается как-то неожиданно мягко, отвлекаясь от тщетного вскрытия этих странных коричневых кружков. — Ну почему же сразу «надо», золотко? Ай, ничего не меняется… Заткни уже этот котел…или что бы это ни было, я тебя умоляю.

***

— А-а, пришла все-таки, — Локи тянет довольно, слыша шаги позади себя, — а я-то думал, зря ножичек отдал. Лив снова в легком своем доспехе, меч болтается в кожаных ножнах на поясе. Рука обвивает эфес, но облик ее уже не столь недружелюбен, сколь был вчера. — Брось ты эту палку, — Локи кривится, — все равно у тебя с ней ничего не получается. Иди лучше сюда. Она фыркает, закатывая глаза, но подчиняется. Локи достает точно такой же кинжал, как тот, что подарил ей вчера. Любовно проводит пальцами по блестящему лезвию, подкидывает в воздухе и споро ловит. — Показываю один раз, золотко, — ухмыляется, — дальше буду злить, пока у тебя самой не получится. И он, даже не целясь, с легкостью бросает кинжал в ствол многострадальной сосны метрах в пяти от него. С тихим стуком лезвие вонзается в древесину, чуть выше тех отметок, что сделал меч Лив. — Ну, все ясно? Теперь ты. Лив косится на Локи, переминаясь с ноги на ногу и перебирая холодное лезвие между пальцев. Выглядит-то несложно, а вот как на деле? Бог выжидающе смотрит на нее. Она вздыхает, расправляет плечи и прищуривает один глаз, выставляя руку с кинжалом перед собой. Как вообще можно попасть в это дерево? Да еще и с такого расстояния! Бред какой-то… И как, кстати, метание ножа заменит меч? Один раз кинул — и, считай, безоружен. Ожидаемо, ее кинжал проносится мимо сосны. Локи разочарованно цыкает. — Тц, тц, тц, плохо, очень плохо, — прикрывает глаза, с ухмылкой разводя руками, — но, если учитывать, что ты смертная, и это первая попытка, то…сносно. А теперь беги за кинжалом. И мой принеси заодно. — Я тебе что, слуга? — Лив огрызается. Усмешка Локи, кажется, шире Биврёста. Он панибратски хлопает ее по плечу, притягивая к себе и мягко встряхивая. — У-у, бойкая какая, — она скидывает его руку, — мне нравится. Ну, это же я тебя учу, а не ты меня, правильно? Так что тебе мои указания и выполнять. Давай-давай, золотко, разомни ноги, тебе полезно будет.

***

Локи запихивает в рот уже пятое печенье, сидя на столе и лениво болтая ногами. Лив прислоняется спиной к столешнице и скрещивает руки на груди. — Ну, чего какая хмурая? — он скучающе возводит взгляд к потолку. — Или так и будешь молчать? С тобой от тоски умереть можно. Она вздыхает, игнорируя полностью его существование, и поворачивается к вскипевшему давно чайнику. Достает кружку, кидает пакетик — все по классике — и взвешивает, что ей делать с этим рыжим…не успела еще придумать обидное прозвище. Убивать или грабить ее он вроде не собирается, если не считать ушедшей в никуда пачки печенья, но вот само его присутствие Лив напрягает. Почему-то Локи кажется ей знакомым до боли сведенных скул, до хруста зубов, но вот вспомнить его она не может отчаянно. Глоток чая обжигает горло. Удивительно, что вода не остыла. — О, а что это ты такое пьешь? Я тоже хочу! — Локи соскакивает со стола и почти вырывает кружку из ее рук. — Эй! Он принюхивается недоверчиво и осторожно отпивает. Лив супится. Ворвался в ее дом, а теперь еще и объедает. А она знает только его имя, если оно, конечно, настоящее. — Фу, — он презрительно морщится, ставя кружку на стол, — это что? Лив тяжело выдыхает. Вся эта комедия слишком затянулась, а выходной у нее не бесконечный — завтра опять ползти к черту на рога. Хочется отдыха, простого человеческого. — Что тебе надо, — повторяет зудящий в голове вопрос, чеканя каждое слово, — и как ты сюда попал? Локи закатывает глаза, взгромождаясь обратно на стол. — Все вы, смертные, такие. Спешите куда-то, как будто завтра не наступит. Что тебе надо-что тебе надо… Может, правда ошибся, а, может, тебя искал.

***

Она пришла на поляну на следующий день. А после — на следующий после этого. И на следующий после него. А потом перестала считать дни. И каждый раз на поляне ее ждал Локи с янтарными глазами, сладкой усмешкой и полным рогом меда. — О, а я рассказывал про спор с цвергом Синдри? — Локи делает глоток меда, но Лив замечает, что его количество в роге не уменьшается. — Рассказывал, — усмехается, лениво загибая пальцы, — уже раза четыре, наверное. Память подводит? Локи щелкает ее по носу. — Ничего не подводит, золотко, — ворчит, но продолжает с гордостью, — память у меня идеальная, между прочим. Лив берет его рог и с наслаждением чувствует цветочную сладость на языке. Все-таки мед — куда лучше, чем пиво, что подают на пирах. А Локи — куда лучше конунгских отпрысков, что из кожи вон лезут, лишь бы завладеть ее вниманием. — Ну-ну, конечно. Они сидят, прислонившись спинами к той самой сосне, испещренной следами меча и кинжалов. Сидят близко-близко, соприкасаясь плечами, и пропитанный хвоей воздух приятно успокаивает. Лив больше не надевает доспех, когда идет на поляну, больше не носит с собой свой верный, но не поддающийся меч. Доверять Богу Обмана, Коварства и Огня — худшая идея их всех возможных, но Лив почему-то отметает прочь два первых определения, оставляя только самое безобидное. И доверяет. Клянет себя иногда последними словами, клянет самого Локи и всех богов вместе взятых до десятого колена, но доверяет. — Золотко, не налегай, — Локи требовательно протягивает руку за рогом, — он крепкий. А про свадьбу Тора с Тримом рассказывал? Нет, точно не рассказывал. Ну, слушай. Лив вздыхает, с улыбкой слушая очередную его историю, о которой она и так знает — скальды воспевают жизни и свершения богов, складывают стихи и сказания и разносят их повсюду, словно ветер. Она слышала и про спор с цвергами, и про эту свадьбу, и много чего еще, что любит рассказывать Локи, но ему об этом не говорит почему-то. — Во-от, а потом Хеймдалль, доброго ему меда в рог, предложил то, до чего я сам не додумался только потому, что стук зубов мешал… Она не скрывает смешок. Его голос…успокаивает. Странно, наверное, и уж тем более — неправильно, но, с другой стороны, кто есть мерило правильности? Один? Так его здесь нет. Лив неуверенно кладет голову на его плечо. Локи вздрагивает от неожиданности, но историю не прерывает, только говорит теперь сквозь эту его коронную ухмылку. Его голос…убаюкивает. Странно и неправильно, но, с другой стороны, каждый человек — и не-человек — сам определяет, что для него правильно, а что — нет. И она определила. А уж что бы выбрали на ее месте другие — не ее дело. Локи хмыкает и невесомо целует ее в макушку, когда понимает, что она заснула.

***

Лив прыскает со смеху, но в груди колет приятно. Снова это чувство дежавю скребется на душе, ноет и стонет, а она понять не может, откуда оно взялось, и хочется смыть его, стряхнуть, потому что это все глупо и нелогично. — Слушай, ты меня с кем-то спутал, а мне на работу завтра. Давай, иди, ищи дальше, а я хоть отдохну немного, — она жестом словно прогоняет его, ухмыляясь, а Локи корчит обиженную гримасу. — Да? Тогда скажи, Лив, — отвечает с беззаботной улыбкой, щурясь и наклоняясь всем телом в ее сторону, — нет ли у тебя случайно во-от такого вот ножичка? Локи с благоговением вытягивает из-за пояса кинжал. Изумрудные узорные ножны, золотая рукоять. Лив снова врастает в паркет.

***

Перешагнуть черту — всегда страшно, потому что одному Одину известно, понравится тебе то, что ждет с другой стороны или нет. Перешагнуть черту — значит, поставить на кон то, что есть, ради того, что, быть может, будет в далекой перспективе. Лив могла была быть уготована судьба верной и суровой жены великого конунга, что сражается с ним плечом к плечу, легендарной воительницы или, может, скальда, что вкусил мед Браги. Норны могли сплести нить ее жизни, как угодно, но Лив предпочла вручить ее Локи. А Локи? Локи принял с величайшим из удовольствий. Тепло его тела нагоняет сладкую дрему. Сердце стучит военным барабаном все еще, приятная усталость оттягивает веки вниз. Лив прячет лицо в сгибе его шеи. Серый жилет, разостланный на примятой траве, кажется ей мягче лучших перин. Локи кладет ладонь на ее талию. И они молчат. Скомканные вздохи, приглушенные стоны и тихий всхлип стоят в ушах скальдовским пением. Лив не думала, что отдаст однажды свою невинность кому-то, вроде него, да и думать об этом не хочется. Как не хочется думать и о том, что будет, если об этом узнает хоть одна живая душа. — Чего притихла, золотко? — его голос чуть хрипл, теплое дыхание обжигает кожу. — А ты? Лив не видит его лица, но поклясться может: Локи ухмыляется. — Думаю, какую бы еще историю рассказать. — Серьезно? Она хмыкает и приподнимает голову, сквозь спутанные пряди вглядываясь в его лицо. Ласковый ветерок гонит мурашки по обнаженным плечам. — Не хочешь историю? Как насчет песни? Локи прочищает горло и начинает свою песнь — тихую, печальную, не в его стиле как будто бы. — Кто будет петь мне, Кутая в вечный сон На моем пути к Хель? Ступаю по этой дороге, Мне холодно, так холодно. Лив хмурится и мягко толкает его в плечо. — Это плохая песня. Локи вскидывает бровь, подпирая локтем голову. Тихое перешептывание деревьев сплетается над ними в спокойную музыку природы. Музыку ванов, наверное. — Отчего же? Она отводит взгляд, снова ложась подле него, и жмется к его теплу уже по-другому, словно с толикой отчаяния. Локи со смешком пропускает ее волосы через пальцы. — Ну, плохая, так плохая. И они снова молчат. Лив почему-то становится холодно. — Локи? — А? Она мнется. Не время и, вроде, не место для таких расспросов, да и вообще, нет ни единой причины, по которой ей стоило бы спрашивать нечто подобное, но… — А ты…будешь меня помнить? И, верно, вопрос этот застает врасплох, потому что с ответом Локи находится не сразу, а, когда мысли формируются в слова, голос его звучит как-то напряженно. — А ты чего это, золотко? Неужто умирать собралась? Пауза. Лив закусывает губу, едва осмеливаясь взглянуть в янтарные глаза. — Нет. Я просто… Я… — Я знаю, — она не ожидает увидеть на его губах мягкую улыбку, — я тоже.

***

— Откуда… — Лив не может и вздохнуть. Локи торжествующе ухмыляется, демонстративно покручивая в руке кинжал. — Ты…меня ограбил? В глаза ее вползает тень бушующей злобы, и пальцы сами тянутся к отложенному хлебному ножу. Локи разочарованно цыкает. — М-да, долго до тебя доходит. Ну, ничего. Ты бы хоть доказательства собирала, прежде чем обвинять. Это тебе так, совет на будущее. Лив судорожно бросается в спальню. Она не помнит, откуда именно взялся у нее такой нож, не подходящий вовсе к ритму и стилю современной жизни, но про себя всегда предполагала, что прихватила его из каких-нибудь руин, где была по работе. Только вот теперь, когда странная цветочная сладость разливается на языке ни с того ни с сего, этот ножик кажется ей связующей деталью паззла. Она рывком открывает ящик комода и роется в вещах, раскидывая бесцеремонно аккуратно сложенную одежду. «Ограбил, — думает, — точно ограбил». Но нет, знакомая золотая рукоять сверкает со дна ящика. Лив хватает кинжал, рассматривая придирчиво, когда слышит шаги за спиной. Локи с интересом заглядывает через ее плечо. — У-у, что тут у нас? Она поворачивается, оказываясь лицом к лицу с надоедливой физиономией, и на ухмылку отвечает растерянным беглым взглядом. Локи притворно удивляется, смотря сначала на свой кинжал, а после — на ее. — Надо же! Вот это да! У какого мастера заказывала, а, золотко? Неужто в Свартальвхейме побывала? Лив пихает его ладонью в грудь, отталкивая от себя, и рвано выдыхает: — Ну, хорошо. Ты хочешь сказать, что это — твое? За ним пришел? Локи закатывает глаза и криво улыбается. — Золотко, ты меня расстраиваешь. Хотя ладно уж, чего я ожидал?

***

На следующий день Лив не пришла к нему. И через день тоже. Локи нетерпеливо расхаживал по поляне, хмурясь и жалуясь, верно, самому себе, но так и не дождался ее прихода. На четвертый день бессмысленного ожидания он настораживается. Не могла ведь она, как это говорится у смертных «поматросить и бросить», верно? Не могла ведь она, в конце концов, обмануть Бога Обмана? Поэтому он обращается крохотною птицей. Летит в деревню ее, ищет, заглядывая в окна, ищет, раз за разом облетая сложенные из бревен домишки, но не находит. Увязывается даже за самим конунгом, будто бы он может привести его к Лив, но она словно сквозь землю провалилась. Только подслушав разговор двух селянок, шепчущихся на лавке перед домом, Локи, наконец, все понимает: — Такой позор для конунга… — Собственная дочь, да с богом Обмана… — Он сам ее казнил? — Да, да, я сама видела! Ему хочется сжечь это проклятое место, выжечь дотла и вслушиваться в страдальческие вопли, словно в пение Браги, чтобы перед мучительной гибелью эти смертные узнали, чего стоит вмешательство в божественную жизнь, но он этого не делает. Ему хочется вылить свой гнев на самый Мидгард, стереть его, уничтожить, вырвать ветвь Иггдрасиля, на которой стоит этот мир, ради одной лишь мести, ради успокоения собственной души, но он не делает и этого. Ему хочется вернуть время вспять, исправить все, но этого он сделать попросту не может. Локи — не Один. Локи, если подумать, далеко не столь влиятельная фигура в Асгарде. Он не может воскресить из мертвых человека, не может вывести из Хель вёльву, чтобы спросить, что делать. Но Локи, как свойственно таким, как он — не столь влиятельным, но безумцам в глубине души — ставит на кон все. Локи — не Один, но и он может договориться. Договориться с Норнами, договориться с Хель. Локи — не Фенрир, что тысячи лет ждет, закованный в волшебные путы Глейпнир, своего часа вырваться на свободу и поглотить само Солнце. Локи вообще не отличается долготерпением. Локи — не Фенрир, но и он может подождать. Восемьсот лет — не так уж и много, как для божества, правда? И Локи, наконец, конечно, не Хугинн и не Мунинн, которые видят все и найти могут, кого угодно, а на Лив нет и не было никогда волшебного кольца Драупнир, что помогло бы найти ее, когда время придет. Зато был один кинжал в изумрудных ножнах и с золотой рукоятью. Локи — не Хугинн и не Мунинн, но он найдет ее. В конце концов, оно того стоит, верно? Поэтому он будет ждать. Пока не пришло время.

***

— Ну и зачем тогда ты пришел, раз не за вот этим? — Лив кивает на кинжал. Локи вздыхает. В самом деле, он ждал восемьсот лет, а его встречают вот этим? — Исправлять ошибочки, золотко, — улыбка выходит скомканной, — дай-ка руку. Ну, не бойся, я не кусаюсь. Только если сама попросишь. Она сверяет его осуждающим взглядом, но ладонь протягивает. Локи касается ее кожи с толикой трепета. Восемьсот лет, целых восемьсот лет… Последнее, что чувствует Лив — легкое головокружение, словно ее затягивает в воронку. Последнее, что видит Лив — теплая улыбка Локи. * * * Голова нестерпимо болела. Резкий въедливый запах, казалось, поселился в ее носу навсегда.