Не сегодня?

А болит и правда недостаточно сильно, раз ты все продолжаешь оставлять так, как есть, ничего не делать и смотреть так, словно что-то должно измениться без твоего собственного влияния. Словно кто-то извне сможет до тебя достучаться и ударить чем-нибудь тяжелым по затылку, призывая опомниться и не пялиться так откровенно. Ты держишься и держишься, оставаясь все там же, на одном месте, не стремишься подойти и хоть что-то сказать, словно объект твоих фантазий должен прочитать твои мысли и сделать все самостоятельно. Вот только это не так работает. Он на тебя не смотрит. Он смеется, ладонью проводит по волосам, откидывая с лица навязчивые пряди (ты боишься стать ими), он рассматривает собеседников с игривой улыбкой, снова с кем-то флиртует, и тебе кажется, что этим «кем-то» мог быть и ты, если бы твои желания и эмоции не были бы спрятаны в кулаки, если бы их не сжимали так крепко, не впивались бы в них ногтями, не раздирали бы в клочья, когда они так норовят вырваться. Он — словно плод твоих банальных и вычитанных из старых романов фантазий. Эдакий лирический герой, весь романтично-поэтичный, донельзя красивый, чтобы каждый проходящий мимо второстепенный герой не мог оторвать взгляда, а когда все-таки это получалось бы, он и не мог понять, что произошло, и почему мурашки бегут где-то в районе поясницы. Он — донельзя утрированные эмоции, описание самого понятия прекрасного и приторного, заставляющий тебя отводить взгляд, когда он вновь пытается понять, кто же наблюдает за ним в очередной раз (ведь поклонников так много, что их и по пальцам десяти рук не пересчитать). Его легкие, изящные движения, заставляют тебя замирать на добрые (или злые?) несколько секунд, а то и минут. Тебя лихорадит, когда он громко смеется, откидываясь назад, едва ли не падая на пол из-за своей неловкости. Его обязательно кто-нибудь подхватит, пока ты лишь тянешь руки и хочешь помочь. Но ты всегда опаздываешь. И на пары, и на автобус, и на пути к любви, которая тебе лишь снится (в прямом смысле этого слова). Он что-то рисует у себя в скетчбуке, и ты в очередной раз ловишь себя на мысли, что хочешь попросить посмотреть, или хотя бы, проходя мимо, легонько заглянуть за его плечо (если бы ты был выше — было бы в разы проще). И он наваливается на подоконник, будто бы пытаясь удобнее встать рядом, а ты лишь сглатываешь, отводя взгляд, когда он встает в такую странную позу, и ты прекрасно понимаешь, что не единственный наблюдал за ним. Ты слышишь хлопок и его смех, когда Минхо по своей обыденной привычке ударяет ладонью по его пятой точке, и у тебя внутри все переворачивается. Ты не смеешь смотреть. Не смеешь думать, что они слишком близки для друзей. Не смеешь отказать своему соседу в том, чтобы пообедать вместе с ним, когда он так улыбается, жмуря свои лисьи глаза. Уходишь, не оглядываясь. Уходишь, несмотря на ощущение чьего-то взгляда на собственной спине. Уходишь, думая, что «точно не сегодня». И порой тебе кажется, что это синоним слова «никогда». В твоей жизни слишком много «не сегодня». Словно каждый день это слово «недостаточно». Недостаточно сильно тревожишься, чтобы доделать курсовую сегодня; недостаточно сильно хочешь есть, чтобы сделать это в ближайшие пару часов, а не в два ночи; недостаточно сильно болит у тебя внутри, когда ты понимаешь, что он уходит с вечеринки твоего однокурсника не в одиночестве, а придерживая за руку какую-то малознакомую тебе девушку с его факультета. — Иногда у меня ощущение, что я упускаю что-то важное в своей жизни. Словно я мог бы столько, так много вещей мог бы сделать, столько сказать, но каждый раз меня стопорит собственная неуверенность, — когда-то пьяно говоришь ты. А в ответ — тишина. Собеседник давно спит. А ты просто отпиваешь в очередной раз из бутылки что-то слабоалкогольное (да, тебя разносит и от такой мелочи). Ты бросаешь взгляд в окно, смотришь на едва заметные звезды, щуришься, пусть и зрение у тебя хорошее, и тебе сейчас кажется, словно одной из этих недосягаемых ярких точек является он. И ты слышишь за дверью этот звонкий смех, и улыбаешься в ответ. Не сегодня. Синоним — никогда. Ты словно топишь сам себя в неосуществившихся фантазиях, когда смотришь полупьяным взглядом на то, как он, смеясь, падает с дивана, и все вокруг качают головой, мол, да, это наш Хван Хёнджин, самый типичный и не совсем трезвый. Его бедро касается руки какой-то девушки, и ты невольно отводишь взгляд, когда понимаешь, что пялишься слишком откровенно. Внутри все горит, и ты вновь закидываешься спиртным. Твой сосед дремлет в другой комнате. Ты обязательно уведешь его с собой, когда алкоголь в крови поднимется до той отметки, которую ты так стараешься нагнать, словно марафонец. Ты не пьешь. Ты не пил. Ты не пил до встречи с ним. Ты не пил до того, как услышал его голос. Ты бы точно не стал пить, если бы не было веской на то причины. Ты закрываешь глаза, но у тебя все равно перед ними очертания его лица. Эта родинка под глазом. Эти пухлые губы. Этот хитрый прищур. Тебя ведет от эмоций, что дарят воспоминания о его взгляде. Тебе нужно на воздух. Ты прижимаешь ладони к своим горящим щекам и ощущаешь, как кто-то настойчиво пялится, но размыкать веки — последняя вещь, которую хочется сделать, поэтому ты наваливаешься на спинку кресла и выдыхаешь тихо, стараешься набрать в легкие побольше воздуха, но от этого только закашливаешься, сгибаясь пополам. Кто-то настойчиво бьет по спине, а в голове бьют тревожные колокола. Кто-то что-то говорит о том, что даже не помнит, кто ты такой и что ты делаешь на этой «вписке», но тебя мало это беспокоит. У тебя в голове отдается эхом его голос, криком проходящий по позвоночнику. — Ким Сынмин! Ты глотаешь воду, что подает его рука. Ты открываешь глаза и смотришь на кольца, обхватывающие его пальцы. Ты поднимаешь взгляд и сталкиваешься с его — тревожными и отчего-то что-то понимающими. И ты думаешь. «Сегодня»… Это ведь не «никогда»?