сэйнт-пи

Чёрный Мерседес несётся по заснеженному городу, прорываясь сквозь снегопад, с которым едва справляются дворники машины. Ты устало закрываешь глаза, вслушиваясь в тишину в салоне и почти не обращая внимания на посторонние шумы. В ушах стоит такой гул, словно твой новый барабанщик поселился у тебя в голове и никак не может остановиться, отбивая один и тот же несчастный ритм. Минус один концерт. Петербург встречает тепло, но с привычной лёгкой надменностью, которая сходит с зрительного зала к концу третьей песни, когда тот купает тебя в аплодисментах и овациях и дарит надежду на благоприятный исход первого концерта в этом году. Кажется, за последние полторы недели получилось отдохнуть и набраться сил, но у простуды на тебя всегда другие планы, хотя и это уже давно не ощущается, вынуждая делать вид, что всё в порядке. А потерявшиеся где-то среди электронок 4 октавы не так уж и огорчают, ведь тебя любят за то, что ты - это ты. И за космические мелизмы. И плевать на безуспешные попытки отдышаться в проигрышах между куплетами. Ты чувствуешь себя паршиво и слегка растерянно, хоть и не признаёшься никому, кроме себя, в том, что залажала в некоторых местах. Ты смотришь на заснеженный Питер и мысленно возвращаешься в лето, в август, в то состояние, когда было плохо и хорошо одновременно; когда жизнь на контрастах не отягощала, а казалась вполне логичной реальностью. И как-то так вышло, что воспоминания и ассоциации из той реальности перенеслись в эту. Только от тёплого лета не осталось и следа, как и от той разрывающей и выворачивающей наизнанку боли. Только щемящая тоска и мороз по ощущениям до -20. Только огромная нарядная ёлка в холле «Астории», всё тот же вид на Исаакиевский и бокал Беллини за ещё один запоминающийся вечер в копилку. - Я не знаю, как дальше существовать, - говорит блондинка, запуская руку в свои волосы и оттягивая их назад, - Мы с мамой думали над тем, чтобы распустить группу... - Ну, ты шутишь что-ли? - искренне удивляется он, не скрывая своего возмущения, - Группа – это твоя жизнь, да и мамина тоже! - И Пашина, - добавляет она, пропуская через себя очередной всхлип, - Была... А как дальше-то играть? Просто сделать вид, что ничего не произошло? - Играть в память о нём, - парирует он, накрывая её руку своей, - Он бы вряд ли хотел, чтобы вы всё свернули и забросили все многолетние старания и труды, в том числе и его труды. Разве нет? Она шумно вздыхает, смахивая слёзы кончиками пальцев и запрокидывая голову к потолку. Она ещё не выплакала все свои слёзы – прошло чуть больше месяца. Она не выплачет их даже к январю. - Мне так больно, - честно-честно признаётся она, никогда прежде не ощущая себя настолько слабой. Слабой и бессильной. - Я знаю, родная, - шепчет он, теснее прижимая её к себе, потому что здесь бессильна не только она и не только он. Здесь бессильны все. - Знаю... Тебя словно окатывает ледяной водой от воспоминаний, всплывающих в голове яркими кадрами в замедленном действии. Всё, что было в том августе, осталось в том августе, не сместившись ни на сантиметр с той плоскости, где вы находились. Ты рисуешь сердечко на запотевшем стекле, потому что это самое банальное, что можно нарисовать в сложившейся ситуации. Ты пытаешься экстренно всё забыть или хотя бы постараться не вспоминать дальше, потому что сейчас это совсем ни к чему. Ты лупишь ладонью по стеклу и одним движением руки стираешь все свои художества, тем самым привлекая внимание своего директора, во взгляде которого читается немой вопрос относительно того, что происходит. И если бы у тебя самой был ответ на этот вопрос... Она переворачивает айфон экраном вниз после третьего подряд всплывающего уведомления о сообщении от одной из чересчур заботливых подруг, что боятся надолго оставлять её одну. Может быть, думают, что она пойдёт прыгать с моста или вешаться, что наиболее актуально для «Астории», учитывая, как эффектно ушёл из жизни Есенин в том же самом здании. Но у неё всё намного проще, хотя, правильнее будет сказать, у них... - Меня там уже потеряли, - констатирует она, неохотно разрывая поцелуй и опускаясь на подушку. - Ну, так скажи им правду, - задумчиво хмыкнув, предлагает он, тут же встречаясь с её недоумённым выражением лица, - Что с тобой всё хорошо... Кажется, именно это он подразумевает под правдой, опуская ряд подробностей и нюансов, при которых у неё всё хорошо, а главное, не уточняя, где и с кем. - Не хочу ничего объяснять, - возражает она, по-прежнему игнорируя существование телефона, - Вызовешь мне такси? - Нет, - мотает головой он, не раздумывая над ответом ни секунды, - Я не хочу, чтоб ты уезжала! - Я тоже много чего не хочу, - понимающе отзывается она, не особо интересуясь наличием аргументов для столь громкого заявления. - Я тебя вижу раз в год, имей совесть, - наигранно возмущённо говорит он. - Какая наглая ложь! - подмечает она и смеётся, в такие моменты по-настоящему отвлекаясь и забывая о проблемах. Она утыкается носом ему в шею, прикрывая глаза и вдыхая приятный запах его парфюма. Она собирается с силами, чтобы отлипнуть от него и подняться с постели; и с мыслями, чтобы подняться и уйти, не захватив с собой парочку лишних и совсем ненужных поводов поразмышлять обо всём этом по пути. - Правда поедешь уже? - уточняет он, будучи не в силах повлиять на её решение, поскольку это абсолютно не в его компетенции. - Не хочу расспросов, - отвечает она, состроив максимально виноватое лицо, - Поэтому лучше сейчас, чем утром... Он успевает аккуратно развернуть её к себе лицом и поцеловать, прежде чем она всё-таки уходит и впоследствии уезжает. И это их последний поцелуй в этом году. - Дай водички, - просишь ты, обращаясь к концертному директору, на что он спешно протягивает тебе бутылку воды. У тебя пересыхает в горле и невольно горят щёки от такого полного погружения в воспоминания пятимесячной давности. И резко становится так тяжело, что хочется поскорее выйти из машины и просто сделать глубокий вдох, не дожидаясь приезда в аэропорт. Пару глотков живительной влаги помогают успокоиться, тем более, что вы уже за КАДом, а стало быть, почти не в Питере, который отныне упорно ассоциируется только с той летней ночью, стирая всё, что было до и после. Тогда, напоследок, перед твоим уходом, помимо поцелуя, он взял с тебя обещание, что вы ещё увидитесь в Москве в ближайшее время, и что, если что, ты ему обязательно позвонишь, но последнее обещание в тот период жизни тебе приходилось давать слишком часто. И не приходилось кому-то звонить, чтобы лишний раз не напрягать. А те, кто хотели, по итогу звонили сами. Но он к их числу не относился. И вы больше не увиделись. Ты заказываешь бокал белого вина, сидя в бизнес-лаунже Пулково и кусаешь губы, подбирая правильные слова. Ты улетаешь на свои Мальдивы только через неделю, а он уже может быть, где угодно. Хоть в Африке, где зебры и жирафы успели по нему соскучиться. Хоть в Индии. Например, на Гоа. Хоть в Дубае. Но это навязанный путь наименьшего сопротивления, где, уезжая из Москвы, всё равно оказываешься в ней же. Но нет ни одной причины, которая стала бы преградой для тебя или для него, или для международных авиалиний. Как минимум один раз в году. Тебя уже трясёт от этого бесконечного снегопада в Петербурге, из-за которого, не дай Бог, задержат рейс, отчего придётся остаться здесь ещё на какое-то время. Ты игнорируешь правила этикета и не здороваешься; обходишь все вводные, которые могли бы хоть что-то прояснить, и пишешь лаконичное «Я хочу увидеться», делая пару глотков вина. А потом он прочитает, (именно в тот момент, когда самолёт выедет на взлётно-посадочную полосу), и несколько минут будет думать над ответом, ровно до той секунды, пока вы не взлетите, и начнёт что-то неспешно печатать, видимо, тоже подбирая слова. И конечно же, не успеет уложиться в несуществующий для него тайминг и отправит уже после того, как связь окончательно пропадёт, чтобы весь этот час полёта ты провела в томительном ожидании и выдохнула только по возвращению в любимую Москву.