От чёрных вод до братской могилы

Когда горело его королевство — он стоял. Когда он отверг Небеса, чтобы пасть к своему народу — он поднялся. Когда десятки, сотни, тысячи мечей пронзали его, снова и снова — он встал. Когда его родители ушли, качаясь на белой ленте — он продолжал вставать. Когда не осталось никого рядом, кого бы он не обидел, кого бы он не отверг, кому бы он не дал повода возненавидеть — он вознёсся. И это не то, что он мог принять; не то, что он хотел получить; не то, что он заслужил. Он пал с Небес во второй раз, уйдя со шрамами, въевшимся в его кожу, оставшись в его длинной жизни и приковав его к живым. (Тогда он был молод, он не понимал, на самом деле, на что обрекает себя. Он не знал, он столького не знал, считая, что познал всё. Так наивен, так юн, так глуп.) Наследный принц Сяньле, Его Высочество Се Лянь, божество, вознёсшееся дважды, падал. Падал так часто и так много, окружённый кровью и болью, не только своей, но и чужой. Множество и ещё больше людей, которых он погубил. Он носит белое, как самые безличные одежды, как нескончаемый траур по своему королевству, как свой долг. Холод, голод, нищета; грязь, болезни, гниль; проклятия, несчастья, катастрофы — вот его верные спутники, приходящие и уходящие с частотой летнего солнца. Его собственная смерть преследует его так сильно, как он бы никогда не подумал — и кандалы, вечные-вечные кандалы горят, когда возвращают его к жизни. Были дни, когда он этого не хотел. И тогда он знакомится с болью ещё ближе, чем следует. Боль — его неузаконенная жена, его некоронованная принцесса, его неразделённая любовь; она так часто по правую руку от него, что оттесняет даже Смерть с другой стороны. Со временем, это становится похожим на объятия, когда одиночество относится к нему с жадностью, подобно ревнивой любовнице. У одиночества его голос, когда он говорит сам с собой в бескрайних непротоптанных дорожках; его лицо, когда он забывает его, и находит в отражениях стоячих рек; его оптимизм, когда он ободряет сам себя, думая, что похоронил свои вкусовые рецепторы от собственной готовки. Несчастья же, его вторая натура. Потому что он не может не причинять другим людям боль; потому что он не может ничего сделать правильно; потому что он одна сплошная ошибка, за что бы ни взялся. Его Высочество Се Лянь вставал, вставал и вставал, потому что это то, что он должен делать. Это то, чего от него ожидали. Несмотря ни на что, несмотря на всё, что вытворяла с ним Судьба, несмотря на горе-боль-скорбь-отчаяние-безнадёжность-без-конца… все ожидали, что он сможет вновь подняться. Неудивительно, что в какой-то момент он больше не смог встать. Гроб — это часть многого; столь многого, что он даже не может подумать обо всём. Его кожа такая грязная, одежда потеряна, а ногти почерневшие и сломанные. Кандалы всё ещё с ним, когда он смотрит на них, стоя в ледяной реке по пояс. Он смотрит на них, задыхаясь, вода шумит в его ушах, и мир такой яркий, его глаза горят от того, что знали годами только темноту, когда он впивается в своё запястье зубами. Он царапает шею, кровь стекает вниз по течению, и он воет от этого: от боли, от нескончаемого времени, от всего. Как долго? Как долго он провёл в гробу? Как долго это могло продолжаться? Как долго могли продержаться эти кандалы? Сто лет? Тысячу лет? Вечность? Се Лянь смеётся, когда думает об этом. Звук хриплый, глухой, его горло ссаднит, но он смеётся. Смеётся, смеётся, смеётся. Потом он плачет. Это ужасный звук, нечто среднее между истерикой и обречённым сумасшествием. Когда он успокаивается, восходит солнце, кожа ледяная, а губы синие, когда Се Лянь испытывает только боль. Он смотрит на то, куда впадает река. Его измученный и пустой разум подсказывает ему легенды из дорог, из уст разномастных путников, чьи лица стёрлись. Говорят, что Князи Призраков, такие как Бай Усянь, невообразимо сильны. Достаточно сильны, чтобы противостоять богам и заставить их бояться. Се Лянь помнит лишь о двух, ныне живущих (Бай Усянь мёртв, не думай о нём, не вспоминай): о Непревзойдённом, одетом в красное, за которым всегда идёт кровавый дождь, и о его владениях в мире мёртвых, о его городе, в который лучше не заходить живым; и о Непревзойдённом, неведающим о милосердии, когда тот решает украсть ваши корабли своим чёрным океаном. (Кажется, был ещё кто-то, но он не мог вспомнить, чтобы его боялись так сильно, как этих двух.) Его кандалы — это божье творение, по его воле, по его глупости. Мог ли Непревзойдённый сломать их? Мог ли Князь Призраков освободить его? Се Лянь не знает, как он мог бы найти город мёртвых, который мог ускользать от него все последующие столетия, но он знает в какой стороне океан. Се Лянь падает и падает, спускаясь вниз по реке, дальше и дальше, пока ночи вдыхают и выдыхают вместе с ним и голубым небом, а соли становится всё больше в воздухе. Се Лянь находит океан в его мрачном великолепии на краю обрыва, и оставляет Жое, привязанный к дереву. (Прости, но отсюда ты не можешь пойти со мной, — шепчет он, не узнавая свой голос). Он улыбается, когда смотрит за горизонт, между волнами, полумесяцем и звёздами. Се Лянь падает вниз, к чёрным водам.

***

Князь Призраков выглядит статным, торжественным и безразличным; как положение, которое он заслужил; как кто-то из королевской семьи. Мужчина одет в самые чёрные оттенки, что он видел, и это почти напоминает ему о гробе, поэтому он цепляется за золотые глаза. Холодные и недовольные. Се Лянь может чувствовать это, потому что его только что вытащили из водоворота, когда он заканчивает отхаркивать морскую воду из лёгких, и он лишь улыбается. Искажённо, уродливо, устало. Се Лянь улыбается, его колени утопают в тёмном песке, а вода стекает по его бледной коже, когда он молит: — Прошу, вы можете убить меня? Князь Призраков молчит, когда просьба остаётся в воздухе, невесомая, как ветер между ними, всплесками воды и странным щёлкающим звуком костяных рыб. Се Лянь может видеть, что его просьбу не отвергли; может видеть, каким жалким он выглядит, так и не сумев смыть остатки того, где провёл последние годы; может видеть нечто похожее на сочувствие под всеми слоями золотого льда, когда Непревзойдённый делает шаги к нему и опускается, разделяя один уровень между ними. — Зачем мне это? — спрашивают его, есть больше любопытства, чем презрения или поиска выгоды. Это освежающе, чем многое, что Се Лянь испытывал в разговорах с другими. Се Лянь смотрит на чужое лицо, острое и худое, на грани истощения от голода, и думает, что, наверное, выглядит также. (Он так давно не видел ничьего чужого лица). Се Лянь не знает, что он может сказать, что он может сделать, что он может отдать. У него больше ничего нет. — Пожалуйста. Это всё, что у него осталось — умолять. И ничего более, лишь просить и надеяться на чужую милость. Если он не справится здесь, то… Се Лянь не знает, что ему делать дальше. Он не может. Он не хочет что-либо делать дальше. Он не хочет этого «дальше». — Пожалуйста. Чужие пальцы касаются его шеи, вдоль линии кандалов, Се Лянь не вздрагивает, только моргает, очень устав дышать, наблюдает за покачиванием чужих серьг и прислушивается к бушующему океану вокруг них.

— Пожалуйста.

Се Лянь чувствует, как чужая рука порезала чёрным острым ногтем кожу, он чувствует запах крови и едва осознаёт какую-либо незначительно боль — рана тут же затянулась. Он смотрит в золотые глаза ещё раз, без сил плакать или смеяться: — Я молю вас… Есть ещё два мгновения между темнотой и водой, когда он слышит: — Хорошо, — и это самое прекрасное, что он слышал за века, — я съем твою духовную энергию. Это должно уничтожить их, — чужой палец мягко стучит по его шее. Князь Призраков тянется вперёд, и Се Лянь отстранённо отмечает, что тот на вкус, как соль, когда впивает пальцы в чужие одежды, а его дыхание крадётся также, как тонут корабли. О, — думает Се Лянь, чувствуя долгожданную слабость, не в силах пошевелиться, — слухи лгали. Хозяин Чёрных Вод знает о милосердии. (В конце концов, непреодолимый голод Черновода был глубже ослабленного бога).

***

Это была сердобольная смерть; похожая на сон; медленный, холодный, приятный сон. Единственное сожаление Его Высочества, что он не сказал: спасибо. Князь Призраков был добр к нему, в отличие от мира.

***

(— Выпей это, сокровище, — девочка со старческим голосом и седыми волосами, протягивает ему суп забвения. Се Лянь смотрит на прозрачную жидкость, на суп забвения, находя своё отражение, всё ещё едва узнав его. — А что, если я не хочу реинкарнировать?.. — очень эгоистичное и мелочное желание. Ему еще следует ответить за своё бездействие перед своим народом. Мэн По улыбается ему, её ладонь находит его щёку, нежно и мягко. — Ты не будешь помнить ни о чём из этого, — она целует его в лоб, как родная бабушка, тёплая и любящая. — Не бойся, Ваше Высочество, прошлое не должно найти тебя. Се Лянь хочет верить в это, выпивая суп).

***

Вэй Ин рождается с улыбкой, тихим сопением и большими серыми глазами. Это начало солнечного дня в середине осени, более тёплый день, чем должен быть. Он желаемый ребёнок, долгожданный и любимый. Говорят, очень-очень давно, жил принц, который тоже родился с улыбкой, он был сильным и праведным юношей, — рассказывает одинокая знахарка Цансе Саньжэнь и Вэй Чанцзе. Мать мальчика смеётся, задорно и искренне, а отец мальчика улыбается, держа сына на руках. Это хорошее предзнаменование, говорят им. Их сын будет стойким. — И красивым, — добавляет Цансе жизнерадостно, будто не чувствует усталости и тёмных синяков под глазами. Её белые одежды пыльные и потёртые, отчего знахарка вспомнила истории о принце. К сожалению, она не помнит, чем закончилась та история. (И ему придётся вставать, вставать и вставать).