Опознавательные чувства

      

1/5

      В первый момент Игорь думает, что это пришла в агентство новая моделька. У Юльки на этаже как раз недавно был кастинг для весеннего показа, и по распоряжению босса искали заодно пару девушек (а главное — парней) на постоянную работу.              Но беловолосое чудо, не менее чудесно улыбнувшись, глядя однако настороженно из-за линз очков, здоровается и заявляет:              — Я ваш новый стажер. Дима, приятно познакомиться!              Игорь так сильно охреневает, что от неожиданности забывает пожать протянутую руку, а когда вспоминает, чудо уже разочарованно убирает ладонь. Ну и ладно.              С натяжкой, но Игорь вспоминает, что вчера действительно было собеседование, на которое его не пустили, и, более того, его отправили на принудительный выходной, чтобы не мешался. В целом, неудивительно, что дядя Федя настоял на срочном поиске помощника: после того, как уволились подряд две бариста, с которыми Игорь работал, ему стало… Да офигенно ему стало, чего пристали!              Теперь, когда выяснилось, что чудо по имени Дима в ближайшее время, а в перспективе — вполне себе далекое тоже, будет путаться у него под ногами, оно уже не кажется таким замечательным, как в первую секунду. Очки эти еще. Кто вообще носит очки, когда есть линзы?              — Игорь, — нехотя буркает Игорь и с тяжелым вздохом зовет Диму за собой в подсобку и попутно начинает объяснять, как у них всё устроено.              Так и подмывает спросить: зрение просто так портится или не просто так, — но Игорь давит в себе этот непонятный порыв.              Обычно от стажеров было куда больше проблем и мороки, чем помощи. Игорь не сомневается, что и в этот раз будет так же, и надеется только, что успеет хоть немного натаскать Димку до ближайшего крупного мероприятия — то есть до следующего вторника. Но неожиданно выясняется, что всё не так уж плохо.              Ладно, Игорь должен признать хотя бы перед самим собой: Дима выполняет работу лучше всех новичков, с которыми до этого приходилось иметь дело. За первый день он успевает сориентироваться за стойкой, разобраться с кофемашиной и печью и даже обслужить несколько посетителей.              Игорь с особым любопытством наблюдает за его реакцией на клиентов. Даже те пять или шесть, которые заходили, сильно отличаются друг от друга и при этом очень похожи: выпученными глазами, спешными движениями, страданием во взглядах, которое соседствует с бешеным огнем страсти к тому, чем они занимаются, будь то дизайнер со всклокоченными волосами и в ворохе ниток по всей одежде, фотограф с камерой наперевес или модель с ярко-розовым смоки айзом на половину лица.              Дима реагирует спокойно — профессионально, — но стоит очередному взмыленному гостю унестись прочь, присасываясь к кофе и умудряясь одновременно звонить по телефону, как он ошарашенно моргает и явно пытается осознать свою жизнь.              Ближе к вечеру к ним совершает набег целая стайка людей, громко обсуждающих предстоящий показ, заказывающих наперебой очень сложные напитки и матерящих всё и вся, включая обоих бариста. Дима крутится, как белка… нет, как хорек в колесе, но умудряется отдать заказы быстро и ничего не перепутать. И вот тогда-то Игорь окончательно понимает: приживется.              Он не удерживается — подходит к стажеру, который пытается отдышаться, наклоняется к нему и страшным голосом говорит:              — Добро пожаловать в «Птицу».              Димка подпрыгивает, резко оборачивается и смешно хмурит лоб, на что Игорь, быстро отойдя на пару шагов, нагло смеется.              — Я работал в трех кофейнях, включая Старбакс, — делится Дима, вздыхая. — Но даже там не было… так.              Он неопределенно взмахивает рукой, не находя слов. Игорь только плечами пожимает, гадая, говорить ли ему сейчас о том, что бывает здесь во время показов, или оставить пока в сладком неведении. В итоге справедливо решает, что стажеру хватит впечатлений для первого дня.              — У тебя рабочий день закончился, кстати, еще полчаса назад. — Замечает Игорь. — Иди домой, я тут дальше сам закончу.              Дима почему-то медлит, а потом неуверенно спрашивает:              — А может, я помогу? Мне несложно, я не спешу никуда.              Игорь закатывает глаза. Вот что за дурацкие порывы работать больше, чем надо, когда не надо? За внеурочные даже не заплатят! Но его не касается, что там решит стажер, так что он только пожимает плечами, мол, дело твое.              Последние рабочие часы пролетают быстро. Только теперь, когда все сотрудники понемногу расходятся — причем мало кто уходит домой вовремя, — становится ясно, какой шум стоял во всём здании днем. Игорь нежно любит это время, когда все понемногу успокаиваются; здесь часто работают ночами, но ночью всегда такая тишина, как будто никого нет.              Кофейня, вместе со всей зоной отдыха, вообще-то должна закрываться после восьми, но Игорь частенько и сам остаётся до утра, если знает, что какие-то команды срочно заканчивают свои проекты — а те, в свою очередь, знают, что, несмотря на время работы, в кофейню можно спуститься всегда, и есть шанс, что Игорь будет поджидать их с единственной включенной лампой.              Ребята оставляют за это щедрые чаевые, но разве в них дело? Игорь просто рад помочь, чем может. Он может угостить кофеином и парой сладостей — а это, между прочим, совсем не мало, особенно к пяти утра.              — Еще не пора закрываться? — осторожно спрашивает стажер в восемь пятнадцать.              Игорь невнятно отмахивается — за день он слишком устал объяснять каждую мелочь, да и должно же Димке хватить наблюдательности.              Сегодня никаких ночных проектов вроде как не планировалось, но Игорь давно привык закрываться на полтора, а то и два часа позже. Потому что один небезызвестный рыжий гений никак не может сделать двух простых вещей: научиться почаще смотреть на часы и запомнить официальное время работы кофейни в своём же собственном офисе.              И вот, пожалуйста. Является на пороге и плетется к стойке с виноватой улыбкой и очень сонными глазами.              — И даже не десять вечера, — по-доброму улыбается Игорь, без вопросов оборачиваясь к машине.              — Привет, — хрипит Сережа, натянуто улыбаясь. — Мне как обычно…              — Да уж знаю, — отмахивается Игорь.              Сережа непривычно молчалив — обычно, ожидая свой не такой уж простой и быстрый напиток, он птицей заливается то о текучке, то о наглых инвесторах, то о новых идеях, короче, о чем угодно, что приходит в его бешеную голову. И всё это в любом физическом и моральном состоянии. Игорь уверен, что даже в коме Разумовский будет не лежать без движения, а пытаться что-то нести сквозь сомкнутые губы.              — Флэт уайт с апельсином и шоколадом. — Игорь опускает перед ним стаканчик, приятно пахнущий кофейным десертом.              — Спасибо, — сипло отзывается Сережа, делает глоток и блаженно прикрывает глаза. — Ты просто бог, Игорь.              — А что с голосом? — хмурится тот. — Простыл?              Сережа страдальчески морщит лоб.              — Видимо. До вторника надо лечиться. Кто меня… — Он сбивается на кашель. — Прости… Кто меня за язык тянул с этим праздником!..              — Всё, молчи, не напрягай горло. — Игорь ждет шутку, которая так и просится быть произнесенной, но Сережа молчит, и это реально начинает пугать. — Давай ты домой пойдешь, ага?              — Ага, — кивает тот и снова пытается откашляться, но выходит плохо. Он еще раз благодарно кивает и поспешно покидает кофейню.              — В аптеку зайди! — прикрикивает Игорь, встревоженно глядя ему в спину.              Не зайдет же. Забудет или просто решит, что всё само пройдет. Как же невовремя свалил его ручной волчара!              Игорь хмуро снимает с себя форменный коричневый фартук и начинает прибираться. А стажер, который до этого момента сидел в сторонке и не отсвечивал, спрашивает как-то натянуто:              — Кто это был?              Игорь на секунду тормозит.              — Да так… знакомый.              Димка отвечает невнятным мычанием, руки еще сложил недовольно. Краем глаза Игорь наблюдает, как тот несколько раз открывает рот, чтобы что-то спросить или сказать, но в итоге выдает совсем нейтральное:              — А что он пил такое? В смысле, я знаю, как готовить флэт уайт, но там были добавки…              Игорь поджимает губы — только что всё убрал! Решив, что наглядно покажет завтра, он в двух словах рассказывает, что еще добавлял в напиток Сережи и какие хитрости надо было учесть. Димка неожиданно загорается.              — Можно я попробую сделать? Я быстро!              Ну пробуй, раз хочешь, только убирать будешь сам. Игорь примерно так и говорит, а сам уходит в подсобку за своими вещами, моет руки и споласкивает лицо. И против воли слабо улыбается, даже отсюда чувствуя яркий запах апельсина.              Он возвращается со стороны зала и подходит к стойке; Дима, секундно вздрогнув, ставит перед ним стаканчик.              — За счет заведения, — лукаво улыбается он и выжидающе смотрит на Игоря, даже, кажется, пальцы заламывает в волнении.              Игорь, машинально отзеркалив улыбку, принюхивается получше, изучает пенку, посыпанную натертым в пыль шоколадом, и одобрительно кивает.              — Отлично получилось. Если Серега опять заявится, ты знаешь, что ему приготовить. — Он выпрямляется и надевает куртку, которую до этого держал в руках. — Собирайся и пойдем, домой уже час, как пора.              Дима почему-то смотрит на него обиженно.              — Даже не попробуешь?              Игорь так и застывает на середине движения, но быстро берет себя в руки и натягивает рукав до конца. Потом еще несколько секунд медлит, глядя на стаканчик. Стаканчик не смотрит на него в ответ — еще только девять вечера, в конце концов, и для подобных приколов от мозга слишком рано.              Игорь одним движением сцапывает стаканчик со стойки, делает глоток и одобрительно кивает, а потом даже выдавливает улыбку. И только когда Дима, с облегчением выдохнув, уходит, Игорь думает — вот что за идиот? Мог бы просто сказать, что у него аллергия на апельсины или что ненавидит шоколад.              К сожалению, чтобы ненавидеть какой-то продукт, надо хотя бы знать, какой он на вкус. Игорь за почти десять лет успел это забыть, так что может только притворно улыбаться, глотая совершенно безвкусную теплую жидкость.              

2/5

      Мир устроен очень странно. Когда в возрасте примерно двадцати двух лет у человека начинает отказывать один из органов чувств, большинство быстро находят свою пару, и всё опять становится, как надо. Реже бывает так, что до встречи с соулмейтом ухудшается и второе чувство, либо одновременно с первым, либо позже.              Сережа знает нескольких людей, которые не встретили пару спустя десять или пятнадцать лет. Игорь рассказывает, что стал плохо чувствовать вкусы даже раньше, чем это обычно происходит, и к двадцати пяти совсем перестал их различать, а к нынешним тридцати медленно, но верно теряет осязание.              Самому Сереже к двадцати пяти посчастливилось не лишиться ничего. Он уже окончательно поверил, что вошел в процент счастливчиков, которые так и остаются всю жизнь без предначертанной пары — и никакая Вселенная ни к чему не будет его принуждать! Он сможет сам выбрать, с кем связать свою жизнь, а может, вовсе выбирать не будет.              Кто-то говорит, что женат на работе. Сережа, лукаво улыбаясь, всегда смеялся, что замужем за искусством.              Так было до его двадцати пяти. А точнее, до сегодняшнего утра, которое можно смело вносить в список черных дней календаря.              Позавчера он даже не обратил внимание на легкое першение в горле. Вчера, когда стал сипеть и кашлять, не сомневался, что просто простыл. Не думал даже, что может быть другая причина.              Теперь, хватаясь за горло, которое совершенно не болит, стуча себя по груди, где не чувствуется ни капли простудной тяжести или хотя бы вчерашнего желания откашляться, и молясь всем богам, чтобы у него всё-таки получилось произнести хоть слово… Сережа сквозь злые слёзы понимает: не счастливчик.              Мало того, что это случилось на несколько лет позже нормального… Мало того, что голос у него пропал за считанные дни, хотя обычно это растягивается на годы… Так еще и чертова Вселенная выбрала самое важное, что только могла у него забрать! Разве что лишиться зрения могло быть хуже, и то не факт.              Сережа носится по квартире, на нервах переворачивая всё на своем пути и даже этого не замечая, истерически написывает Марго в телеграм и продолжает надеяться, что это всё какой-то странный закидон вечно уставшего организма, а не проявление ненавистной связи.              Марго неожиданно звонит, и от этого Сережу буквально ослепляет яростью. Он же сказал, что не может говорить! Раздраженно сопя, он принимает звонок и замирает посреди разгромленной комнаты, уперев свободную руку в бок, как птичка из мема.              — Сереж, у тебя там всё хорошо? — встревоженно щебечет Марго. — Встречи я уже перенесла, но созвон вряд ли получится, ты точно… Ты слышишь?              Сопя еще громче, Сережа отнимает телефон от уха и переключает на видеозвонок. Марго, сообразив, недоуменно смотрит в камеру.              — Ты чего такой встрепанный? И… ты что, плакал?!              Не так уж заметно, между прочим. Глаза у него и так от компа вечно красные — как она только поняла? Сережа улыбается самой хищной из улыбок в своем арсенале и демонстративно тычет пальцем в свою шею, потом складывает пальцы в свой любимый знак мира, а потом сгибает указательный и трясет неприличным жестом, обращаясь к этому самому миру.              Кажется, у него сейчас начнется истерика.              Марго между тем, кажется, что-то понимает. Ее глаза комично расширяются, а через секунду она шумно выдыхает и тараторит:              — Я поняла. Ты только не волнуйся. Хотя это пиздец. — Это первый мат, который Сережа от нее слышит, он аж на несколько секунд отвлекается от своей паники. — Мне приехать? Захвачу ром по дороге, за такое точно надо выпить. Не чокаясь, да, ты прав.              Сережа устало поднимает большой палец вверх и сбрасывает звонок, а потом падает на кровать и затихает так.              Как же не вовремя Олег уехал! Понятное дело, Сережа счастлив за него и безумно гордится: получить приглашение на воркшоп фотографов в Вене и там же снимать показ одного из самых известных модных домов мира — это большая победа! А он еще отпирался, что это просто хобби и фотографирует он для души.              Сережа ни за что не стал бы его волновать, поэтому, видя входящий звонок — ну точно что-то чует, волчара, — сбрасывает и, негодуя от необходимости врать, отписывает, что не может говорить. Уже отправляет сообщение, когда вдруг осознаёт всю двусмысленность своей дежурной фразы и нервно хихикает.              Олег в ответ скидывает селфи на фоне огромной фотостудии, весь светится, как лампочка, Сережа даже зависает, глядя в эти счастливые глаза. Настроение почему-то портится еще сильнее. Он бездумно скидывает в чат сердечко и отбрасывает телефон в сторону.              Он рад, конечно же рад за своего лучшего друга! И если Олегу там так нравится, если вдруг будет возможность задержаться и поработать подольше, а то и сразу заключить контракт (Сережа читал, это одна из целей воркшопа), прекрасно же! Пусть едет. Потребность в самореализации — то, что Сережа понимает, как никто другой.              Марго, как и обещала, привозит бутылку хорошего рома, а заодно ставит в известность, что уже заказала пиццу. Словом, день проходит неплохо, но всё впечатление портится тем, что от алкоголя Сережу, как всегда, тянет болтать даже сильнее обычного, и он едва не хнычет от невозможности это сделать. В итоге он пишет сидящей рядом Марго полотна сообщений, и та из чувства солидарности тоже отвечает текстом.              Вот ей повезло — она мало того, что встретила Юлю в двадцать два, когда у нее только-только стало ухудшаться зрение, так еще и Юля оказалась не менее целеустремленной и независимой, чем сама Марго. Они, насколько Сережа в курсе, даже толком не пытались встречаться — по крайней мере, серьезно. Сейчас у Юли есть мужчина, а Марго полностью погружена в работу, и они общаются, как лучшие подруги или даже сестры, но никакого романтического или даже сексуального напряжения между ними не наблюдается.              Вот бы Сереже так повезло. Но, судя по всему, везение — не его конек.              Вечером они с Марго, оба — законченные трудоголики, незаметно перетекают обратно в рабочее состояние и на пару решают миллиард организационных вопросов. Сережа быстро проходит все стадии принятия, даже входит во вкус, почти привыкая отвечать на заданные вопросы текстом, и меланхолично перекидывает на других сотрудников все задачи, которые можно перекинуть.              В какой-то момент Марго странно напрягается и, вздохнув, ровным тоном проговаривает:              — Сереж, у нас тут проблема. Небольшая, но тем не менее. — И, выждав паузу, объясняет: — Модель на субботнюю фотосессию сломал руку, он в больнице. Заменить некем — в этот день генеральная репетиция показа, почти все заняты там, а кто не занят, тот на выездах.              Сережа невозмутимо отписывает в чат:              «А ему сильно нужна рука для съемки?»              Марго возмущенно вскидывается:              — Ну Сереж! Конечно нужна, там не портрет, плюс общее самочувствие будет хреновое. Хотя ты же ничего не ломал, откуда тебе знать. — Она вздыхает и принимается печатать что-то с самым недовольным лицом, которое только можно представить. — Ладно, я сейчас выкину объявление… Ой, терпеть не могу этих моделей по объявлению, вечно то позеры, то идиоты.              Тут она права, но выбора нет — придется либо переплачивать и бонусом терпеть капризы левой модели, либо закладывать на съемку лишний час и готовиться к тому, как фотограф будет материться и плеваться, объясняя еще более левому пацану, как нужно встать.              И, словно всех остальных проблем мало, телефон снова брякает сообщением от Олега.              «Освободился. Ты как? Всё в порядке?»              Точно волчья чуйка. Даром что нюх-то у него отбило еще в прошлом году.              Сережа прикусывает губу, чтобы не улыбаться. А кому не будет приятна забота? Пусть даже совсем не к месту. Он пишет, что в порядке и уже ложится спать, на что Олег, прочитав сообщение, почему-то долго молчит, а потом желает спокойной ночи и пропадает из онлайна.              Сережа вздыхает. Веселое предстоит время.              

3/5

      В субботу во всем агентстве стоит ажиотаж. С самого утра в кофейне очередь, и редкие перерывы между клиентами становятся всё короче. Дима не сразу просекает, что случилось, но потом, краем уха подслушивая обрывки разных разговоров, узнаёт, что во вторник, в день Святого Валентина, состоится показ весенней коллекции. А сегодня весь швейный отдел во главе с дизайнером, а заодно и почти все модели заняты репетицией, или финальным просмотром, или чем-то таким.              Вообще-то, записываясь на собеседование в «Птицу», Дима ничего подобного не ожидал. Он вообще очень далек от модной индустрии, так что о самом существовании арт-агентства слышал только издалека и без подробностей, не знал даже толком, чем они занимаются. Вроде модный дом, а вроде и не совсем. Вернее, не только.              И совершенно точно он не ожидал, что окажется принят в такое место на работу — пусть и всего лишь бариста. Дима заметил, что кофейня в этом офисе — чуть ли не самое главное подразделение, потому что неясно, на чем все эти люди функционировали бы, не имея на собственном этаже источник кофеина и глюкозы.              По этой же причине, работы здесь много. Даже немного слишком много — Дима после первых трех дней слегка в прострации и с нетерпением ждет воскресенья, когда сможет отоспаться и немного отойти от вечной беготни и спешки.              Он, тем не менее, в восторге. Ничто не привлекает так, как люди, которые горят своим делом — даже если в процессе у них подгорают все стратегически важные места.              И говоря об этом — его старший напарник с говорящей фамилией Гром начинает всё больше действовать на нервы своей отстраненностью. Чуть сильнее, чем своей охрененностью, особенно всё в тех же местах.              Дима старается не залипать. Дима отчаянно старается не пялиться. В конце концов, они едва знакомы, что вообще с ним происходит?!              А Игорь Гром как будто и не замечает его терзаний: весело шутит, то и дело подмигивая или во весь рот ухмыляясь, а потом уворачивается от прикосновений и почти не притрагивается к кофе, которым Дима каждое утро пытается его угостить.              Вот и как это понимать?              Только позже до Димы доходит, что Игорь вообще-то старше него и наверняка давно счастлив со своим соулмейтом… И эта мысль могла бы всерьез охладить пыл, если бы не тот факт, что Игорь ни разу не был замечен в чьей-то подозрительно теплой компании или болтающим по телефону с мечтательной улыбкой.              Разве что тот рыжий… Сережа?.. Но они, как Дима успел заметить за другие разы, просто хорошие друзья. Даже когда выяснилось, что у Сережи пропал голос, Игорь не попытался его поцеловать и не показал никакого разочарования — только сочувствие. И еще про какого-то волчару спрашивал.              Словом, совершенно непонятно, где его соулмейт. Может, они не общаются? Или общаются вне рабочего времени, но не как пара, а как друзья? Такое тоже бывает, и в последние годы всё чаще.              В субботу, перед своим выходным, Дима дает себе обещание прямо спросить у Игоря, есть ли у него пара. Не для того, чтобы позвать на свидание или что-то такое… Они же и правда едва знакомы! Но просто, чтобы не было так стыдно на него заглядываться.              Он как раз гадает, в какой момент лучше это сделать, когда в кофейню на всех парах влетает Сережа. До этого Дима ни разу не видел его днем и не сонным, поэтому слегка подвисает, не ожидавший такого бурного энтузиазма, которым тот от души фонтанирует на все ближайшие квадратные метры.              — Серег, ты чего такой? — первым отмирает не менее удивленный Игорь. — Случилось что-то?              Дима снова, как и всегда во время их разговоров, начинает было ревновать. Но тут замечает, что Сергей пристально смотрит прямо на него. Окидывает придирчивым взглядом, а потом вдруг расплывается в улыбке, кивает каким-то своим мыслям и, перегнувшись через стойку, хватает Диму под локоть и тащит к выходу.              — Э… — только и выдает Дима обладело.              Остальные посетители, стоящие в очереди, начисто игнорируют происходящее, из чего напрашивается вывод, что к закидонам Сережи они привыкли.              — Эй, я ж тут один не справлюсь! — жалобно тянет Игорь, хотя сам же уверял, что и не в такую запару один работал.              Сергей, очевидно, в курсе этого, потому что отмахивается и упрямо утаскивает Диму с собой — тот даже фартук снять не успевает. Они почти бегом двигаются к лифту, поднимаются на несколько этажей выше. Дима чувствует себя неуютно в тишине, поэтому ровным тоном замечает:              — Я так понимаю, спрашивать, куда мы идем, бесполезно?              В ответ раздается демонстративное фырканье.              — Ну да, я так и думал… Это хоть ненадолго? Игорю правда тяжело будет, сегодня много людей.              Сережа вдруг лукаво смотрит на него, ухмыляясь, а потом еще многозначительно пихает локтем в бок. Спросить, что это значило, Дима не успевает — лифт останавливается, и они снова бегут. И только когда Сережа распахивает перед ним дверь и несильно толкает в спину, Дима начинает догадываться, что происходит.              — Вау, — невольно выдыхает он, оглядывая высоченные потолки огромного светлого помещения, в котором всё уставлено всевозможной техникой для фотосъемки.              По студии перемещаются человек пять, но каждый чем-то занят и суетливо что-то переносит, переставляет или пересоединяет, так что с ходу понять, сколько в действительности здесь сотрудников, не представляется возможным. В центре всей этой суеты, на большом куске черной ткани, топчется хрупкий светловолосый пацан в белых штанах и рубашке, рядом, не отсвечивая, крутится девушка с пластиковым контейнером живых цветов, а напротив них размахивает руками, очевидно, фотограф. Издалека становится понятно, почему все снуют туда-сюда, как мыши, и лишний раз не пикают.              — …невозможно! Ты вообще работал раньше на профессиональной фотосессии или только в инстаграмчик фоткался?!              Дима замирает на полушаге.              — Нет, — еле слышно заявляет он, но Сережа продолжает толкать его в спину. — Нет, блин, ты с ума сошел?! Я не умею!..              — Кто там скребется?! — рявкает фотограф, оборачиваясь, но тут же смягчается. — А, это вы, Сергей Викторович. Вы меня простите, при всём уважении, но я так работать отказываюсь. Сдавать такой материал — это позор для меня, как для профессионала!              Сергей Викторович?.. Так он, значит, всё это время был каким-то важным начальником? У Димы стойкое ощущение, что его нае… накололи дважды.              А вот фотографа накалывали не одну сотню раз, судя по количеству черных рисунков на его коже. Он окидывает Диму уже знакомым изучающим взглядом, от которого хочется спрятаться Сереже за спину, но обманчиво хрупкая ладонь крепко держит за шкирку и не дает двинуться.              — Валентин, можно Калигари, но на «вы», — представляется фотограф и, не дожидаясь ответной реплики, переходит к делу: — Внешность хорошая, рост только подкачал, но для съемки это не принципиально. Опыт какой?              Дима хочет заорать и тут же исчезнуть, но Сережа сильнее сжимает пальцы, поэтому приходится отвечать. И он отвечает честно, стараясь не сбиться на панический визг:              — Я… никакого, я вообще в кофейне работаю, я не…              Сережа пихает его в бок и раздраженно закатывает глаза, а потом достает телефон и принимается агрессивно печатать что-то в заметках. Калигари терпеливо ждет, без лишних вопросов принимая нынешние сложности в общении с начальством, а Дима очень хочет под шумок ретироваться, но на них уже пялится половина павильона, так что он смиренно ждет, что будет дальше.              Калигари читает то, что написал и протянул ему Сергей, пару секунд размышляет, поджав губы, а потом со вздохом кивает и взмахом показывает куда-то в сторону.              — Иди к визажисту, Дим, потом будем думать.              Визажисту?!              …Следующие двадцать минут проходят, как в тумане. Диму приводят в порядок сначала в четыре, а потом в шесть рук, и, господи, он даже не думал, что для того, чтобы он выглядел прилично, нужно столько работы. За это время ему успевают намазать кучу всего на лицо, шею и кисти рук, из-за чего кожа становится почти фарфоровой на вид, подкрасить чем-то и уложить брови и даже, прости господи, побрить подмышки. Волосы чуть завивают и заливают лаком, при этом они вовсе не выглядят пластмассовыми и даже не переливаются, как обычно бывает: Дима помнит, как его сестра, Вера, ходила на всевозможные мероприятия с залитыми лаком кудрями и выглядела, как кукла. Не плохо, вовсе нет! Просто не естественно.              Как его одевают в рубашку и брюки, похожие на те, в которых был тот первый парень, Дима не замечает — это происходит каким-то совсем уж волшебным образом. И вот его наконец-то усаживают на высокий стул всё на том же темном фоне.              На несколько секунд всё успокаивается. Сережа довольно улыбается, Калигари возвращается на свою позицию и тоже одобрительно кивает. Но не успевает Дима перевести дыхание, как он одним незаметным движением включает камеру и, бросив:              — Вот так и сиди, — стремительно делает несколько снимков. Дима только глазами хлопает.              Калигари смотрит в экран камеры, задумчиво поджимает губы. Потом еще несколько раз щелкает затвором, перемещаясь по студии и, очевидно, подбирая ракурс. Дима сидит, боясь даже моргнуть, и это, конечно, сразу пресекается:              — Выдохни, встряхни руками. И посмотри куда-нибудь наверх.              Дима честно старается расслабиться. Мешает еще и то, что очки у него забрали, а зрение в последние пару дней стало совсем ни к черту.              Но через несколько минут он понемногу втягивается, и даже муть перед глазами перестаёт мешать — напротив, помогает абстрагироваться от почти десятка пар внимательных глаз.              — Сергей Викторович, вот сейчас всё вроде хорошо, но всё не то. Мы можем сейчас цветы добавить, но смысл? Трепать их не хочу лишний раз. Что думаете?              Сережа, должно быть, что-то пишет. Но тут раздается другой голос, и Дима от неожиданности вздрагивает всем телом. Когда он пришел?.. Надо ж было так увлечься, что даже внимания не обратил.              — А если убрать рубашку? — негромко предлагает Игорь.              Дима уже думает возмутиться, но Калигари почему-то молчит. А потом Сережа сам подбегает к Диме, наконец-то попадая в зону, где его глаза могут фокусироваться, тянется к верхним пуговицам и замирает, вопросительно ведя бровью. Дима молча кивает, разрешая; что уж теперь, когда все, кто мог, облапал его от волос до кончиков пальцев.              Он на секунду представляет, что расстегивать его рубашку сейчас мог бы сам Игорь — раз уж предложил. Вряд ли его движения были бы такими торопливыми, пуговички мелкие, он бы долго с ними возился. Стоял бы вот так же, возвышаясь не на пару сантиметров, а на все двадцать, дышал тяжело и горячо куда-то в макушку.              От этих мыслей становится жарко, но еще жарче — от осознания, что Игорь сейчас совсем рядом. И Дима понятия не имеет, смотрит ли он, а если смотрит, то как… Эта беспомощность перед ним ударяет куда-то в мозг совсем непонятными эмоциями, и, стоит Сереже наконец стянуть с него ткань и отойти в сторону, Дима неуверенно ежится.              — Да! — победно выдает Калигари, тут же хватаясь за камеру. — Да, отлично, опусти плечи пониже, глаза прикрой… Да-да, это оно!..              Он продолжает говорить что-то одобрительное, периодически инструктирует, как пересесть или сдвинуться, но Дима слышит его, как за толщей воды, за такой же дымкой, какая мешает видеть. Он весь проваливается в ощущение беззащитности перед человеком, который сейчас наверняка пристально следит за ним — и которого сам Дима толком не видит.              Который даже не осознаёт, какую власть имеет над ним, и может сломать одним неосторожным словом, а потом просто пройти мимо.              — Том, добавь цветы, — командует Калигари, ненадолго прерываясь, и перед лицом Димы оказывается та самая девушка с контейнером цветов.              Она натянуто улыбается и тут же, по всеобщей местной привычке, переходит к делу:              — Я сейчас закреплю цветы у тебя на коже. — Разрешения Тома не спрашивает, просто ставит перед фактом, и Диме остается только кивнуть.              Много цветов она не использует — закрепляет несколько на ключицах, предплечье, на ребрах и на шее, прямо под ухом, где бьется сонная артерия. Дима тяжело сглатывает. Он понятия не имеет, в чем задумка этой фотосессии, что он должен испытывать и как выглядеть, но… Но даже если бы его попросили показать что-то другое, он бы не смог. Он не модель и уж точно не актер.              Он просто человек, который чувствует себя приколотой к стене бабочкой.              Калигари подходит совсем близко, снимает портрет очень крупным планом, и Дима всё ещё видит объектив камеры слишком размыто, а поэтому вместо нее легко можно представить глаза Игоря. Бездонный зрачок, который видит его, Диму, насквозь. Со всеми его чувствами, отказавшими и нет.              В какой-то момент перед его лицом снова оказывается Сережа. Он встревоженно смотрит на Диму и подносит к нему свой телефон с написанным в заметках:              «Ты в порядке? Мы, в целом, сделали самое важное, можем закончить, если ты устал».              Дима вяло кивает и натягивает на лицо подобие улыбки.              — Всё в порядке, просто тяжело с непривычки.              Сережа смотрит с недоверием, а потом, вздохнув, стирает текст и быстро набирает другой.              «Ты не против повязки с цветами на глазах?»              И это… это финиш. Дима уже представляет себе, как это будет. Но всё-таки согласно кивает — раз уж начали, надо доводить эту идею до конца.              Он быстро водит невидящим взглядом по павильону — и на удивление легко находит Игоря. Тот совершенно точно смотрит на него, кивает вопросительно, и Дима в ответ еле заметно улыбается, понятия не имея, что видно по этой улыбке со стороны.              Всё, что было в этот момент в его голове, — я сдаюсь.              И на миг ему показалось… только показалось!.. что зрение вдруг улучшилось, и где-то в центре неясной мути было четко видно потерянное лицо Игоря. Но в следующий миг на лицо Димы опустилась белая повязка, и мир погрузился во тьму.              Его главный страх всего последнего года исполнился.              Дима подтягивает к себе колени и чувствует, как по щеке прямо под повязкой стекает слеза.              

4/5

      Вообще-то всё это не было идеей Игоря — подумаешь, предложил решение с рубашкой. И всё-таки он чувствует себя до безумия виноватым, когда после окончания съемки Дима поднимается со стула и, пошатываясь, плетется к зеркалу, где оставил очки.              Игорь смотрит на него, на хрупкую сгорбленную спину, на обнаженную бледную кожу, которая сейчас кажется полупрозрачной, и если в первые несколько минут ему хотелось… разное хотелось, на самом деле, — то теперь его душит жизненной необходимостью подойти и обнять. Прижать к себе и сказать, что всё хорошо. Только бы Дима перестал выглядеть таким разбитым.              Сережа неожиданно пихает Игоря в бок и, делая страшные глаза, кивком показывает в сторону Димы. Как будто без него не понятно!.. Игорь, собравшись с духом, поднимается с табуретки и плетется к замершему Диме.              — Круто получилось, — брякает он и тут же ругает себя за то, что мог напугать. Но Дима даже не дергается, только устало поднимает взгляд.              — Думаешь?              У Игоря сердце разбивается к чертям от того, как слабо звучит его голос. Почему он так… Не показалось, значит?.. Он слишком сильно прочувствовал идею, слишком слился с образом. Игорь относительно часто наливал успокаивающий чай моделям, которые вот так проживали очередную разрывающую на части съемку, а потом приходили в кофейню и долго сидели в уголке, молча глядя в пространство перед собой.              — Оно того стоило. Наверное. — Игорь замолкает, а потом неловко выдает: — Ты красивый. В смысле, — спохватывается он, отвешивая себе подзатыльник, — всегда красивый, но образ… интересный. Тебе идет, во.              Дима смотрит на него как-то странно, а потом качает головой.              — Просто тут визажисты хорошие. Надо… умыться. Пожалуй.              — Да.              — И где Сережа? Я хотел спросить кое-что.              Легкий романтический настрой мигом сдувает, как ветром. Игорь перестает улыбаться и отворачивается, пожимает плечами.              — Не знаю, ушел куда-то.              — А… ладно. А ты почему здесь? — спохватывается Дима. — А кофейня?              — Технический перерыв, — язвит Игорь и отходит от него, давя в себе порыв прикоснуться. Всё равно уже почти не чувствует тепла. — Который, к слову, заканчивается. Умывайся и приходи, поработаешь еще часок и домой пойдешь.              — Но рабочий день…              Игорь не дослушивает — уходит, сам себя ругает за грубость, но совершенно не может это контролировать.              У кофейни уже собралась приличная очередь, и Игорь чудом сдерживается, чтобы не наорать на слишком настойчивых посетителей. Он открывает дверь, куда сразу же засыпаются все шесть человек, и меланхолично принимает заказы.              Дима возвращается, когда последний из шестерки уносится по своим делам с двумя стаканчиками кофе на подставке.              — Офигеть, конечно, — говорит Дима с принужденной улыбкой. — Такой опыт у меня впервые, я определенно не был готов.              Игорь отвечает, не глядя на него, быстрее, чем успевает себя остановить:              — А ты с Сережей поболтай. Он и не такой первый опыт тебе устроит.              Вот зачем он это сказал? Игорь сжимает зубы, но поздно, слова уже произнесены. Дима, кажется, пялится на него в абсолютном шоке — и правильно делает, — но Игорь все еще на него не смотрит, сердито перекладывая сиропы с места на место, будто очень занят.              — Ты это к чему сейчас? — резко спрашивает Дима.              — Да ни к чему.              — Нет, ты договаривай, раз начал!              Игорь резко оборачивается. Дима стоит по ту сторону стойки, неестественно ровно держа спину и пристально глядя Игорю прямо в глаза.              Закинув на плечо полотенце, которое неизвестно, когда взял в руки, Игорь опирается кулаками о стойку и хмуро замечает:              — У Сережи голос пропал ровно тогда, когда ты появился. Не думаешь, что это знак? — И, видя по лицу, что Дима действительно задумывается об этом, он горько добавляет: — А даже если нет, всё равно проверь. Я уверен, он только рад будет.              — С чего ты вообще это взял? — устало спрашивает Дима и качает головой совсем как-то грустно.              Объект обсуждения неожиданно оказывается на горизонте — помяни черта. Сережа влетает в кофейню с довольной улыбкой, но так и замирает на середине шага, подозрительно изучая обстановку.              — Сереж, а мы как раз про тебя говорили, — ядовито тянет Игорь и скалится, косясь на стремительно краснеющего то ли от смущения, то ли от злости Димку. Без всей этой мазни на лице он, блин, еще красивее, что бы там себе ни придумывал.              Серега бочком подходит ближе к ним и вопросительно взмахивает руками. Но Игорь не успевает ничего ответить, потому что Дима вдруг взрывается:              — Да не буду я его целовать! Он мне даже не нравится! — Он тут же осекается и поворачивается к Сереже: — Нет, не в том смысле, вернее… Мне вообще другой человек нравится, вот! А этот придурок решил, что мы с тобой можем быть соулмейтами, и я так-то не против — связь же не обязывает встречаться! — но лично я думаю, что…              По мере его сбивчивой речи Сережа меняется в лице несколько раз. Непонимание сменяет растерянность, потом возмущение и, наконец, раздражение. Когда Дима совсем путается в словах, Сережа вдруг делает самое внезапное, что только можно было, а точнее, чего точно нельзя было ожидать.              Он быстро подходит к Диме, хватает его за шею и целует.              Поцелуй длится совсем не долго, даже не три секунды, и всё-таки за это время Игорь, ошарашенно выпучив глаза и забыв, как дышать, успевает испытать целый спектр эмоций. Начиная от жгучей ревности и заканчивая болезненным смирением.              Что ж поделать, не судьба, значит, ему встретить своего человека. Соулмейта так и не нашел — может, того и в живых давно уже нет, разбили ему голову где-то в подворотне или он болел раком, неважно. И просто любимого тоже, наверное, не будет, потому что стоит Игорю хоть к кому-то что-то почувствовать… Да и черт с ними. Ему одному хорошо.              Всё это проносится в голове очень быстро. Он даже взгляда отвести не успевает, поэтому отчетливо видит, как Сережа отстраняется от Димы так же быстро, как прислонился к нему губами. Тот ошарашенно моргает. Потом, взяв себя в руки, говорит совершенно спокойно:              — Зрение всё ещё хреновое.              Сережа открывает рот и без единого звука одними губами произносит что-то, подозрительно похожее на «Гром долбоеб». И уходит, демонстративно взмахнув рыжими волосами и так и не сообщив то, зачем приходил.              А Дима, проводив его взглядом, снова поворачивается к Игорю и смотрит на него так… так, что внутри разливается тепло, обдает жаром где-то над солнечным сплетением, а потом спускается ниже и сворачивается внизу живота. Игорь громко сглатывает.              Но прежде, чем он успевает хоть что-то сказать, Дима бросает:              — Меня отпустили домой, так что я пойду. До понедельника.              И тоже уходит, Игорь не успевает даже сообразить, что сделать. Когда дверь за ним закрывается, в кофейне сразу становится слишком тихо. Раньше Игорь этой тишины не замечал.              …Воскресенье проходит слишком скучно, время тянется, по ощущениям, в три раза дольше обычного. В понедельник Дима притворяется, что ничего особенного не случилось, но с Игорем не разговаривает, если это не касается рабочего процесса.              Игорь точно знает, что накосячил, но понятия не имеет, как это исправить и надо ли вообще что-то исправлять, если его чувства не находят в другом человеке ответа. Он убеждает себя, что если Дима будет держаться нарочито прохладно, это даже лучше, и потому не спешит что-то предпринимать.              Вторник начинается с локального апокалипсиса. Для Игоря он должен был быть привычным делом, но из-за полного сумбура в мыслях собраться не получается, он то и дело путает заказы и постоянно всё переспрашивает, и только благодаря тому, что посетители по большей части слишком заняты и не обращают внимания, что вообще пьют или едят, Игорю удаётся избежать полного аврала.              Ну и еще потому, что Дима помогает, а то и берет на себя куда больше. Надо будет сказать дяде Феде, чтобы прямо со следующей недели назначал его на полноценную должность и еще премию сверху выписал с первого же месяца.              Когда Игорь, в очередной раз зависнув на Диминой тонкой шее и погрязнув в своих мыслях, опрокидывает кружку с кипятком, он даже не сразу обращает внимание, что что-то не так. Но Дима, мельком глянув на него, аж подскакивает и мигом оказывается рядом.              — Да ты что! Всё нормально?.. Нет, не нормально, вижу, не трогай только. Иди под холодную воду сунь, я сейчас… Да что ты так смотришь, Гром?!              Игорь в совершенном ступоре пожимает плечами.              — Ерунда же…              — У тебя ожог, дурачина, это не ерунда. Ты что… — Дима на секунду замирает и встречается с ним глазами. Некстати вспоминается, как Сережа его целовал и как потом еле заметно блестели его губы. — Ты что, совсем не чувствуешь?              Кто-то из посетителей требует немедленно и его обслужить, и Дима рявкает так, что даже Игорь невольно вжимает голову в плечи. Потом Дима пихает его в спину в сторону туалета, а сам тянется за табличкой «технический перерыв», которую до этого, напуганный Игоревыми байками про злую проверку сверху, боялся даже трогать лишний раз.              Игорь сует руку под кран и отстраненно замечает, что действительно не чувствует температуру воды. В какой момент это произошло?.. Непонятно. Он на всякий случай оставляет кран посередине, но Дима, осознав, суется к нему и поворачивает смеситель до упора вправо. Ну да, точно, холодная — вправо.              — Игорь, ты спал вообще? — вдруг спрашивает Дима.              — Ага.              — Тогда чего так тормозишь сегодня весь день?              «Потому что ты сломал мне мысли».              Игорь этого, конечно, не говорит. Вообще ничего не говорит, позволяя усадить себя на диван, а потом с ворчанием намазать пострадавшую ладонь пантенолом.              — Заматывать не буду, наверное… Там сколько градусов было, не кипяток, да? — Дима отвечает сам себе: — Нет, должно было быть восемьдесят… Ладно, черт с тобой. Или лучше замотать?              — Дим, — перебивает Игорь.              — Что?              Еще одно внезапное озарение о самом себе: Игорь не может вот так, как Сережа, просто взять и поцеловать человека. Даже если он нравится. Особенно если он нравится.              — У меня в последние дни есть навязчивая идея, — пространно начинает Игорь, чувствуя, как сердце колотится в горле. — Вообще без оснований, просто мысль. Дурацкая.              — Прям-таки дурацкая? — как ни в чем ни бывало уточняет Дима.              — Совершенно отбитая.              Дима его целует.              Вот так просто — наклоняется, оказываясь совсем вплотную к его бедру своим, скользит ладонями выше и обхватывает предплечье, обхватывает губами его нижнюю, аккуратно скользит по ней языком. Целует.              И Игорь чувствует, какие горячие, влажные и мягкие у него губы. Чуть открывает рот, сталкивается своим языком с его — и чувствует вкус кофе со сливками и карамельным сиропом. Вдыхает, боясь поверить, не осознаёт еще толком ничего, не знает и не понимает. Но — чувствует.              Этого оказывается достаточно.              Он не замечает, как скользит рукой на щеку Димы — мягкая, гладкая, прохладная! — и как обнимает его за талию второй рукой, потихоньку затягивая к себе на колени. Только бы ближе, только бы чувствовать еще больше. Еще, еще, пожалуйста, только не исчезай…              — Никуда я не исчезну, дурень, — шепчет Дима, и Игорь со смущением понимает, что случайно сказал это вслух.              Они продолжают целоваться, напрочь забыв про посетителей, про работу, вообще про весь мир. Игорь отчаянно хочет трогать-трогать-трогать, целовать, проводить языком по светлой коже. Даже не верится, что спустя столько лет он наконец-то может делать всё это и ощущать в полной мере.              И всё это продлилось бы долго, но есть во Вселенной одна-единственная сила, которая способна заставить любые мозги работать в любой ситуации.              Сережа влетает в подсобку весь взъерошенный и с совершенно дикими глазами.              — Всё, всё, Серега, мы идем… — нехотя бормочет Игорь, отпуская смущенного Диму, но дело, кажется, вовсе не в том, что они нагло ушли обжиматься посреди рабочего дня. — Что такое?              У Сережи руки дрожат, едва не роняя телефон, а ресницы мокрые. Он почти падает на место Димы и протягивает телефон Игорю — там открыта вкладка с новостями.              — Пропала связь с самолетом… метель… Чего?              Дима, сняв очки, тоже непонимающе заглядывает в экран. Тогда Сережа всё ещё трясущейся рукой открывает другое приложение, и Игорь видит чат с Марго. И за пару секунд всё понимает.              — Блять, Сереж… Только не паникуй, ничего еще не понятно.              А мысленно он материт Волкова, который опять умудрился куда-то встрять. Где же твоя хваленая удача, волчара…              

5/5

      Олег сразу понял, что с Сережей что-то не так. Чего стоит одно то, что тот перестал звонить и вечно отмахивался работой, хотя всю жизнь мог тараторить в любом состоянии и никогда не ложился спать, не рассказав ему во всех красках про свой день.              Но Сережа не стал делиться тем, что с ним случилось. Не доверяет? Спустя столько лет… дружбы? Это его право, и Олег старался игнорировать это, как и тяжелое чувство внутри. Если он что-то себе придумал и на что-то посмел понадеяться, это только его проблемы.              Тревога не отпускала, а вместе с ней стало происходить еще кое-что. То, на что Олег сначала не обратил внимание, списав на свою невнимательность. Надо просто собраться и сконцентрироваться, думал он, в очередной раз пропуская мимо ушей важную информацию или попросту не слыша, как к нему обращаются.              Воркшоп закончился в понедельник. На следующий день, четырнадцатого февраля, Олег вместе с двадцатью другими фотографами из нескольких стран должен будет снимать показ, — а он не вылезает из телефона, проверяя, всё ли в порядке дома. «Птица» тоже готовит весеннюю мини-коллекцию, посвященную теме родственных душ, и тоже выпускает завтра.              Может, Сережа просто переживает из-за этого? Или что-то в очередной раз идет не так — он всё решит, конечно, по-другому просто не умеет, но, может, на этот раз всё дается тяжелее…              А вдруг у него что-то случилось?              Когда Олег ловит себя на этой беспокойной мысли в тысячный раз за день, он не выдерживает и ищет в контактах номер Марго.              — Слушай, — серьезно начинает он после короткого приветствия. — Я не хочу лезть не в свое дело, но я переживаю за Сережу. У него всё в порядке? Только не ври, пожалуйста, можешь не говорить подробности, но просто…              — Всё в порядке, честно. — Голос Марго звучит неуверенно, и Олег прикрывает глаза. Ну да, нашел, кому позвонить. И всё-таки Марго продолжает тише: — Ничего серьезного, но поддержка ему бы не помешала.              — Что-то с работой? — предполагает Олег. — С показом?              — Нет, это вопрос… личного характера.              Олег так и замирает, хотя до этого нервно ходил кругами по холлу гостиницы. Личного — это значит… Он прикусывает язык, чтобы не задать прямой вопрос. Не готов, пожалуй, услышать ответ.              — Я понял. Прилечу завтра, если есть билеты.              — Что? Погоди, у тебя завтра…              Он сбрасывает звонок. Не хочет объяснять — а смысл? Он и себе ничем не сможет объяснить этот поступок, кроме единственной причины: он всегда, в любой ситуации, кем бы ни был и что бы ни делал, будет выбирать Сережу.              Олег на ходу бронирует билет на утренний самолет, когда сталкивается на лестнице с координатором проекта.              — О, мистер Волков, я как раз вас искал, — говорит тот на чистом английском и вежливо улыбается. — Есть минутка?              — Я… Да, есть. — Олег старается ничем не показывать своего смятения и почти не дышит, чтобы лучше слышать. Слова доносятся, как через плотный слой ваты, хотя буквально только что, во время разговора с Марго, всё было в порядке.              — Как вы знаете, нескольких фотографов мы планируем пригласить на работу, по контракту на один год — это предварительно. Скажу по секрету — вашу кандидатуру уже рассматривают, и всё будет зависеть от ваших завтрашних результатов. — Он улыбается ободряюще. — Поэтому желаю удачи.              Олег замирает. Но… не дает себе подумать и с сожалением качает головой.              — Я польщен, правда, но, к сожалению… завтра я не смогу быть на показе. Мне нужно уехать домой.              Координатор — Олег благополучно забыл его имя, потому что они менялись чуть ли не каждый день — озабоченно складывает брови домиком.              — Что-то случилось?              — Нет… вернее, да. Я должен завтра быть рядом с любимым человеком.              И, сказав это, он вдруг чувствует такое неимоверное облегчение, как будто с плеч падает тяжелый груз. Улыбается как-то совсем ненормально и, выдав невнятные благодарности-извинения, спешит к себе в номер собирать вещи.              Спать почти не получается — от волнения, смешанного с нетерпением, сон совсем не идет. Олег впервые, кажется, уехал от Сережи так надолго, и еще и не слышал его голос почти целую неделю…              Его вдруг осеняет. Голос! Может ли быть такое, что Сережа… Да нет, ему ведь уже двадцать пять, вряд ли связь теперь появится. Всерьез задумавшись, Олег начинает гуглить и с удивлением узнаёт, что иногда это происходит и в тридцать, и в сорок, и даже в шестьдесят лет. Единичные случаи, и всё-таки это возможно. Учитывая, что Сережа всегда был уникальным, неудивительно, что и связь с соулмейтом проснулась у него не так, как у всех.              Олег с улыбкой задремывает на этой мысли, не позволяя себе даже на секунду подумать и понадеяться, что его внезапная глухота — не совпадение.              С утра погода портится. Рейс задерживают почти на два часа, Олег уже почти готовится забить и ехать на поезде, и пусть это явно выйдет дольше, зато у него не будет ощущения, что он сидит на месте и никуда не двигается. Единственный плюс — он вспоминает, что сегодня день Святого Валентина, и покупает в дьюти-фри ворох каких-то сладостей в красно-золотой упаковке.              Но вот посадку всё-таки объявляют — Олег пристально следил за электронным табло. Самолет взлетает без проблем, и остаётся только отсчитывать часы до прибытия в родной Петербург.              Уже на подлете начинается сильная турбулентность. В проходе то и дело пробегают стюардессы, пассажиры почему-то взволнованно шевелятся. Олег пытается прислушиваться, чтобы разобраться в происходящем, но ничего не слышит и не понимает. Тогда он, подумав, открывает в телефоне заметки, печатает и, аккуратно толкнув соседа, показывает ему экран.              «У меня недавно пропал слух, я не понимаю, что случилось. Можете написать?»              Сосед понимающе кивает и быстро отстукивает ему в ответ:              «Из-за погоды неполадки со связью, а в Питере в аэропорту метель. Пока будем кружить тут, сядем, если станет тише».              Олег благодарно кивает и хмурится. Почему именно сейчас?! А он ведь, дурак, написал Марго; если она скажет Сереже, тот же себя накрутит, а ему сегодня нужно блистать на показе!              Самолет и правда кружит над городом, успевает раза три зайти на посадку, если Олег правильно понял. Пускай он ничего не слышит, но всеобщее волнение ощущается липким и тяжелым.              Но в итоге приземляются без всяких проблем. Над взлетно-посадочной полосой и правда валит снег. Красиво — и кто бы знал, что так опасно.              Телефон к этому моменту разряжается, и Олег, чтобы не тратить время, решает потратить лишние деньги и взять такси прямо у аэропорта. Только бы скорее доехать, сказать, что всё хорошо. Еще и свою сим-карту посеял где-то в недрах сумки!              До «Птицы» он доезжает уже после обеда. Прикидывает, что показы, как и все мероприятия, обычно начинаются чуть позже, и быстрым шагом идет внутрь; на лице сама собой появляется счастливая улыбка. Другой бы сказал, что он идиот, раз добровольно отказался от такого шанса. Но Олег не видит никакого смысла строить что-то в другом месте, когда у него всё самое ценное — здесь, рядом.              Идти по родному офису в полной тишине очень странно, и в какой-то момент Олег растерянно замирает посреди холла на пятом этаже. В другой ситуации он шел бы на шум, но сейчас…              А потом, как будто что-то чувствуя, он резко поворачивает голову.              Сережа стоит почти в самом конце коридора, у дверей в свой кабинет, и огромными глазами смотрит прямо на Олега. Делает робкий шаг, продолжает смотреть так, как будто думает, что ему мерещится.              — Серый, — выдыхает Олег, не слыша самого себя, и виновато улыбается. Прости, мол, что заставил волноваться и что умудрился потерять еще одно чувство. Зато другое, то, которое всем существом обращено к тебе, точно никуда не денется.              Сережа, кажется, всхлипывает, а потом срывается с места и почти бегом подлетает к нему. Олег успевает только сделать шаг вперед, раскрыть объятия и легко подхватить его за талию. Вдохнуть — не чувствуя запах, но чувствуя родное тепло. Так непривычно не слышать его голос, который вечно что-то тараторит… Кто бы знал, как Олег соскучился конкретно по голосу! Но куда больше — по Сереже в целом.              Тот странно вздрагивает в его руках, а потом отстраняется и смотрит в глаза так, что у Олега дыхание перехватывает. Где-то на периферии сознания мелькает мысль — у Сережи ведь какие-то личные дела, какие-то проблемы… И ему нужен был друг рядом — Олег потому и приехал…              Мысль мелькает и пропадает, потому что Сережа смотрит на него так, и весь он такой красивый сейчас, пусть даже с заплаканными глазами и взъерошенный, и у него такие красивые веснушки.              Олег касается его губ своими едва ощутимо, в любой момент готовый отпрянуть. Это, наверное, неправильно, они же друзья, надо было хотя бы спросить. Но он бы не смог сдержаться, что бы Сережа ни ответил.              Впрочем, нет, смог бы, конечно. Но всю жизнь потом корил себя за то, что не рискнул — что не узнал, какие на вкус его губы.              Олег готов отстраниться в любой момент, но постепенно понимает: не нужно. Потому что Сережа целует его в ответ, и одновременно с этим в мир возвращаются звуки.              Краски, кажется, тоже, хоть он и не терял зрение.              Проходит маленькая вечность, прежде чем Сережа размыкает их губы, только чтобы судорожно вдохнуть. Олег машинально сжимает его крепче и тихо шепчет:              — Прости. Надо было проверить…              — Заткнись, — быстро качает головой и, довольно улыбнувшись, продолжает тихим голосом: — Заткнись, Волков, просто завали свое лицо! Ты меня так… так напугал, придурок! Новость эта еще… и ты не отвечал…              — Телефон разрядился, — по инерции отвечает Олег и хмурится. — Какая новость?              — Неважно, чертовы СМИ опять всё переврали. — Сережа на секунду злобно сжимает зубы, но потом поднимает взгляд и снова расслабляется. — Что ты вообще здесь делаешь? Ты же… — Он резко перестает улыбаться. — Ты же должен сегодня снимать показ. В Вене, Олег. Ты что здесь делаешь?!              Олег равнодушно пожимает плечами.              — Я там, где должен быть. Всё хорошо, Серый, правда…              — Нет, ты серьезно, что ли?! — вскрикивает Сережа и злобно стукает его по плечам. — Ты сбрендил! Такая возможность! Да я!.. Да ты!.. Да знаешь что!..              Олег улыбается во все тридцать два. Господи, как же сильно он влюблен.              …Показ проходит на ура. Дизайнер, говорят, не спал последние три ночи, но он всё равно выглядит счастливым, когда выходит на подиум в финале и кланяется зрителям. Сережа говорит свое слово и светится при этом ярче всех лампочек в зале, вместе взятых.              Олег получает нагоняй сначала от Марго, а потом от Игоря — и ведь успели за пару часов поднять на уши всех знакомых.       — Серега, как ты пьешь эту дрянь?! — плюется Игорь на любимый Сережин шоколадно-апельсиновый флэт уайт, и Олег удивленно моргает. Но потом замечает, что рядом с Игорем крутится неизвестный беловолосый пацан, и судя по тому, какими счастливыми выглядят они оба, не только Олег и Сережа нашли своих соулмейтов.              Кстати об этом.              Сережа обнаруживается придирчиво глядящим в какой-то буклет. Присмотревшись, Олег замечает среди еще нескольких фотографий портрет того самого парня — по крайней мере, подбородок и нос похожи. На его голове повязка из бинтов, на глазах — цветы, а по щеке стекает слеза. Эмоций в этом снимке столько, что даже его, Олега, пробирает до мурашек.              — Печать хреновая, — ворчит Сережа, — текст еще хуже. Вот, что значит спешка! Всегда говорил, что качество важнее скорости!              Он поворачивается к Олегу и вдруг меняется в лице, как будто что-то вспоминает и пугается.              — Чего ты?              — Я просто… Мы же… — Сережа облизывает губы и всё-таки решается, но взгляд всё равно прячет: — Соулмейтам не обязательно быть вместе. Мы и раньше были просто… близки… без всякой связи. Но мы… ты хочешь?..              — Хочу, — перебивает Олег.              Сережа вскидывает на него взгляд, наполненный теплом и надеждой, и у Олега нет ни единого шанса не поцеловать его снова.