Гадание

Через чёртову дюжину лет после уничтожения самого зла, нечестивого человека-дьявола, презренного и ужасающего одним своим именем Вэй Усяня, в светлую головушку величайшего учителя столетия Лань Цижэня приходит странная идея, и загоревшегося энтузиазмом дядюшку не может унять ни один из нефритов клана Лань. — Ванцзи! — заявляет почтенный наставник, со стуком опуская древний свиток на стол перед младшим племянником. — Я знаю, как помочь тебе и снять с тебя это мерзкое проклятье! — Какое проклятье, дядя? — уточняет тот, поднимая взгляд от пергамента и опуская кисть на подставку. — Это! — палец Лань Цижэня уверенно указывает на скрытое за слоями одежд вэньское клеймо. Лань Ванцзи хмурится, накрывая вдруг занывший ожог ладонью. — Это не проклятие, дядя, — уверенно возражает он. — Это моя жизнь, моя судьба. Глаза учителя начинают дёргаться, губы дрожат, весь он как-то мрачнеет после этих слов и, сложа руки за спиной да развернувшись, уходит, не желая показывать своё состояние племяннику. — Сегодня в час собаки чтобы был в минши! А прежде внимательно изучи сей документ! — бросает учитель напоследок, уже от дверей библиотеки. Лань Ванцзи провожает дядюшкину спину взглядом и, убедившись, что тот ушёл достаточно далеко, едва слышно хмыкает. О, он знает, что написано в этом свитке. Он так много раз держал его в руках, что давным-давно, декаду да ещё год сверху назад, заучил всё там изложенное так же чётко и намертво, как правила родного ордена, когда-то насильно вбиваемые маленькому слишком живому да человечному для этих мест малышу на подкорку сознания. В назначенный час он входит в утопающую во хладном зимнем мраке миньши, приполняв уголки губ при виде тёплого весело пляшущего огонька свечи. — Мы всё приготовили для тебя, Ванцзи, — голос Лань Цижэня так и сочится удовлетворением вперемешку с предвкушением, когда Второй нефрит опускается на колени перед низеньким столом и принимается устанавливать одно из зеркал в необходимое положение. — Брат, — почти робко зовёт младшего Лань Сичэнь, — ты… уверен, что тебе стоит это делать? Может, всё же… — Не волнуйся, сюнчжан, — вразрез со всеми правилами перебивает Лань Ванцзи, стараясь придать голосу как можно более уверенные и спокойные нотки, потому что Глава ордена Лань явно не в восторге от этой затеи. — Я знаю, кого там увижу. Твои страхи беспочвенны. — Конечно, знаешь! — поддакивает Лань Цижень, в нетерпении сильнее обычного дёргая свою бородку. — Самую красивую, самую достойную девушку всей Поднебесной! Лишь такая подойдёт тебе в супруги! Тьма и мрак, с некоторых пор столь полюбившиеся Ванцзи, скрывают его пронизанную язвительной насмешкой ухмылку. Ему почти жаль разочаровывать своего наставника, но… Хотя нет, пожалуй, ему даже и не очень жаль. Всё же такое навязчивое стремление дяди устроить его супружескую жизнь успело надоесть много лет назад. — Я начинаю, — предупреждает Лань Ванцзи, беря до того лежащее зеркало в ладони и направляя его в отражающую глядь зеркала стоящего. Лань Сичэнь отворачивается, не зная, зачем вообще согласился на это всё, почему даже после многочисленных убеждений не сумел отговорить дядю от этой затеи, а Лань Цижэнь неотрывно вглядывается в глаза младшего племянника, будто надеясь его зрачках увидеть хотя бы тень той, что явится гадающему в глубине утопшего в неизведанной магии зазеркалья. — Зеркало ты чистое, зеркало сребристое, ты свечою осветись, суженый, ко мне явись, — тихо, но уверенно трижды произносит Лань Ванцзи, взглядываясь в долгий коридор сплошных отражений и отсчитывая мгновения до того, как увидит любимое лицо. — Здравствуй, — забирается в уши потусторонний жутковатый голос, и в отражении за плечом Лань Ванцзи появляется бледный, будто сама смерть, человек с синими венами, безжалостно исчертившими белоснежное полотно кожи. Серебристые глаза-грозы в неверном свете свечи полыхают алым заревом, а костлявые, будто у скелета, и измазанные в кровавом багрянце руки опускаются на скрытые белоснежными одеждами плечи. — Здравствуй, здравствуй, друг прекрасный… — Здравствуй, — шепчет в ответ Лань Ванцзи, накрывая чужие ладони своими и ожидаемо ничего не чувствуя. — А я приду к тебе скоро… — наклоняясь к самому уху, обещает давно умерший Старейшина Илина и крепче, до ощутимой несмотря на грань жизнь-смерть боли сдавливает пальцы. — Приду… Ты так долго ждал… Осталось совсем немного… Последние звуки смазываются, заглушённые бульканьем поднявшейся к горлу крови, и тёмно-алое течёт по смертно-белому, завораживающе медленными ручейками скатываясь по выступу кадыка, ныряя в ямку меж ключиц, а оттуда — под бесстыже почти полностью распахнутые чёрно-ночные одежды, нисколечко не скрывающие худую грудь с изгнившим вэньским клеймом над сердцем. — Я буду ждать, — клянётся, в который раз клянётся Лань Ванцзи, едва сдерживая желание податься назад, прижаться к могильно-ледяному телу и спрятаться навеки в объятиях по плечи окровавленных рук. — Будешь, — булькает виденье в ответ и растворяется, потревоженное извёдшимся от нетерпения Лань Цижэнем. — Ну кто там, кто? — почти дёргает племянника за рукава учитель. — Какая благородная дева? — Тот, кого я и ждал, — безжалостно рушит его чаяния Ванцзи и кладёт ладонь на своё собственное клеймо. — Вэй Ин. В бессильном гневе Лань Цижэнь вскакивает, взмахивает рукой, безжалостно сметая со стола и зеркала, и свечу, всё это с громогласным грохотом разлетается по полу, следом рушится перевёрнутый стол, а Лань Ванцзи, в отличие от брата даже не вздрогнувший при всём этом бесчинстве, вдруг, впервые не скрываясь, не пряча эмоций за равнодушной маской, нагло ухмыляется в лицо раздраконенному почтенному учителю. — Я говорил, дядя, — холодно бросает он в спину уходящему прочь наставнику. — Он — моя судьба. Через чёртову дюжину дней над горой Дафань разливается потусторонняя, полная тоски и смертной ласки песнь призрачной флейты.