Чужие мечи

      Кровь первого чудовища ещё не пущена. Охота стоит на пороге, но ещё не стучит в дверь. В дверь стучит железная перчатка. Герман, с тем же скрежетом на душе, с которым разгибалась спрятанная внутри лат рука, отходит от верстака и идёт открывать.       Он — мастер. Она — рыцарь при королеве Кейнхёрста. Как условились в Бюргенверте — почти не разговаривают, почти не смотрят, Герман при этом безбожно врёт. Смотреть красиво, прикасаться — порежешься. Горлом о катану, которые он делал, но не любил — чужое, удобное, но навязанное.       Её душа похожа на разбитую вазу — красивая, но красоту утратившая — и больше всех невзгод целого Ярнама мастер ненавидел того, кто её разбил. Мария много говорит о тяготах жизни среди камней и снега, но Герман железно уверен, что у его ненависти было лицо.       Месть растёт, месть свирепеет, месть так яростна, что кусает сама себя. Герман говорит Марии не нюхать цветов в саду, но сам засыпает среди белёсых лепестков.

***

      Пьяное сознание цеплялось за обрывки неосторожно сказанных фраз. Преимущественно тех, которые он понимал неверно, искал поломку, как он привык, больше всего боясь обнаружить, что ничего не сломано. Одни и те же мысли, когда-то не больше, чем просто суетные, гонялись по кругу, пытаясь схватить одна другую, но кусали за сердце самого мастера. Ненавистная кровь, ненавистная охота, ненавистные чужие мечи, вложенные в его руки добрым другом Лоуренсом.       Рыцарь всегда с оружием, но не так, как она — крадётся подло, но лязгает железом по темноте — она так не могла, её не могло манить такое уродство. Герман обернулся на звук, слева-сзади. Метнулся, оттолкнувшись от стены, и тут же был окликнут безликим голосом с балкона. Ринулся к окнам, думая, что там поймает, как вдруг прямо над ухом засвистел меч. Утомительно. Утомительно. Обернулся, ошалело огляделся и тут же — за новым звуком, как слепой… Не слепой, никогда не слепой, как отвратительна и труслива была слепота закрытого от озарений железом рыцаря!.. Услышал, как звенит канделябр на верхнем этаже и побежал туда. Бежал, бежал, бежал, пока утренняя роса не прибила пыльцу.       «Где ты, где ты, где ты, тварь? Как ты выглядишь?». Первым ложным ответом была сама королева нечистокровных. Герман забывает о ней удивительно быстро, зло смотрит на тени, так, что не по себе делается даже самой Марии. А оно запрятано дальше, надломлено раньше, как прячут под гобеленами, неспроста расшитыми в кровавый, обитатели замка свои тайны, и не даётся в руки, как туман над болотами. Как не даётся в руки сама Мария, как обжигает холодом. Её холод его смешит, как смеётся человек в судорогах агонии. Нелепость, трусливая попытка спрятаться — под рыцарскими латами не было ничего, даже пустоты.       Под рыцарскими латами… Герман сорвал с него шлем и скривился от отвращения. Его лицо, смазливое и уродливое, расплылось в безмозглом подобии лукавой усмешки, будто он пытался передразнить самого мастера, просмотрев и сквозь шлем, и сквозь сон. Герман оттолкнул рыцаря, тот послушно повалился на пол грудой металла и по-свойски закинул ногу на ногу, положил руки под голову и исчез. Герман пнул пустые латы. В груди что-то отозвалось.       Герман ищет, Герман находит. Слушает внимательнее, становится холоднее рассудком, ночи сидит в одних и тех же замковых картах, пытаясь выяснить, кто, когда и где. Лица, которое он увидел, не было нигде: все рыцари были на одно лицо, потому что у них не было лица, и изображать его было не принято. Не было никаких гарантий, что он нашёл, но благодаря чувству, каким зверь выслеживает свою добычу, ощущал умиротворение и спокойствие. А раз нашёл — значит нападай.       Замок встретил его теплом потрескивающего камина, который топили книгами из королевской библиотеки. Уродливая разруха кажется домом. Слово «дом» стало омерзительным до того, что ни единой ночи Герман не проводил под крышей мастерской. Романтика запущенности, разрешившейся смерти — разве не по этому голодала Месть, что привела его сюда? Разве не того покоя он искал, с каким рыцари упивались кровью? Герман посмотрел в высокое окно. Брезжит холодный свет, напоминая, кто он есть и кто есть обитатели этого замка. Вспышка заставляет мастера сделать шаг назад, и смотреть, смотреть, смотреть, чтобы хватило сил и ненависти довести начатое до конца. Они безоружны и болтают о своих не по уму сделанных мечах, будто это и правда смысл их жизни. Он вооружён, зная все их тайны, вывернув наизнанку их пустые латы. Ненависть загнанно дышала последней тенью бледного интереса. Отвращение и ярость, с которыми он вспоминал то, что воспоминанием не было, угасали, как угольки в камине. Огонь берёт даже самую заумную книгу.       Герман берёт в руки косу.