История из жизни лейтенанта Российского императорского флота Давида Навроцкого, имевшая место в 1790-1792 годах

***

Оставив вещи в хозяйской спальне, Тихон увязывается за Дарьей. Она идёт, не обращая на него внимания, в заднюю часть дома, где во флигеле располагается кухня. Там вовсю суетится тётка — Марфа Ивановна, — нарезает яблоки для пирога. Тихон подходит к ней со спины и хватает кусочек с разделочной доски. — Ах! — подскакивает от испуга тётушка и оборачивается, прижимая свободную руку к сердцу. — Тишка, ну негодник! Марфа Ивановна — полноватая женщина неопределенного возраста с вечно красным, отёкшим лицом, — хоть и с трудом, дотягивается до макушки, взлохмачивает волосы Тихона, делая похожими на соломенную кучу. Он морщит вздёрнутый конопатый нос — яблоко оказалось кислым. — Ну, здравствуй. — Здравствуй-здравствуй, — ворчит тётка, вытирая руки о полосатый передник. — Чего припёрся? Если бездельничать, то это ты зря. — Да ладно тебе, неужто совсем не соскучилась по любимому племяннику? — Тихон упирает руки в бока. — По бездельнику — нет. Дарья ставит чайник на печь и, пока вода закипает, достает с верхней полки сервиз в мелкий цветочек, придирчиво осматривает каждую чашку. Не обнаружив сколов, аккуратно составляет на посеребрённый поднос. У нее крупные ладони и пальцы, нелепо смотрящиеся на фоне изящных, тонюсеньких фарфоровых ручек. Тихон садится на лавку, подперев подбородок кулаком. Ему нравится наблюдать за Дарьей в работе, за её сосредоточенным лицом, ровно вздымающейся грудью. Как она смахивает за спину толстую косу, отряхивает передник или поправляет косынку. Движения её всегда широкие под стать крепкому телу. На фоне такой помощницы Марфа Ивановна смотрится крошечной, хоть и располнела с годами. Да и сам Тихон, едва ли был выше Дарьи. Впервые они увиделись девять лет назад, в пасмурный майский день, когда господа вернулись с ярмарки. Дашка, — тощая девчушка лет четырнадцати с огромными глазами-угольками, — была куплена "в довесок" скорее из жалости, чем из нужды. Помещик, выкупивший её семью, видно, посчитал, что та будет лишь обузой. Марфа Ивановна, не терпевшая раньше никаких помощниц на кухонной вотчине, тут же взяла девочку под свою опеку. Тихон тогда видел в ней соперницу за внимание единственной родственницы. Дёргал за косу и задирал, называя пугалом и непременно показывая язык, за что нередко отхватывал полотенцем от тётки. Повзрослев, он стал смотреть на Дарью совсем другими глазами. И дело тут вовсе не в том, что она похорошела и расцвела, когда с её лица сошли прыщи, а тело перестало напоминать оглоблю. — Я читал в газете, что… — Ты читаешь? — хохочет Дарья, наливая горячую воду в изящный чайничек. — Может, ещё и по-французски изъясняться могёшь? Тихон нахохливается и отворачивается. — Дура ты, Дашка. — А ну, брысь с кухни! — Марфа Ивановна замахивается полотенцем, поднимая в воздух мучное облачко. — Брысь оба!

***

После вечерни Дарья всегда задерживается в церкви, чтобы поставить свечку или просто полюбоваться иконами. Но, знает Бог, что делает это она не ради того, чтобы лишний раз помолиться. Молодой диякон — вот истинная причина. Незамужние сельские девки заглядываются на него только так, не пропуская ни одной службы. Да и замужние тоже. Млеют от бархатного голоса, словно слышат ангельский хор. Да и сама Дарья не лучше: от одного только взгляда готова залиться краской. Это на неё не похоже. С Тихоном она совсем другая: резкая, за словом в карман не лезет. Но и отец Иосиф совсем не такой, как Тихон. Диакон точно не будет бегать за ней как глупый щенок. Чего уж там, он даже не посмотрит в её сторону, разве что случайно, не различая в толпе прихожан. Но сегодня… Сегодня, кажется, он её заметил. Дарья не раз ловила на себе взгляд небесно-голубых глаз. Быть может, оттого, что решилась встать поближе. Отец Иосиф пел псалмы, и в свете множества свечей его лицо было особенно красивым. Точеный нос и скулы, губы, слишком сладкие, слишком порочные для того, кто полностью посвятил себя служению Богу. Дарья гнала от себя греховные мысли, но всё тщетно. Медовый голос, читающий «Господи, воззвах к Тебе, услыши мя», заставлял её сердце биться чаще. По окончании вечерни церковь пустеет удивительно быстро. Отец Сергий уходит в числе первых: службы даются ему со всё большим трудом, и он уже во многом полагается на помощь Иосифа. Вот и сейчас дьякон остаётся один, чтобы привести алтарь в порядок. Дарья делает вид, что вовсе и не замечает его, подходит к иконе Божией Матери. Взгляд Богородицы печален и скорбен. Что каяться в грехе, коли ничуть о нём не сожалеешь? — Вы часто бываете в церкви? — вдруг нарушает благодатную тишину знакомый голос. Дарья вздрагивает и оборачивается. К ней никогда не обращались на “вы”. — Как ваше имя? Диакон оказывается совсем близко, всего в паре шагов. Странно, что эхо не выдало его. — Дарья, — язык присыхает к небу. — Стараюсь приходить почаще, но обычно только по воскресеньям. — Простите, если прервал вашу молитву, — Иосиф виновато улыбается, и уже только за эту улыбку Дарья готова простить ему всё на свете. Она мотает головой, как бы говоря, что ничего страшного. — Может, вы хотите исповедаться? — Пожалуй, не сегодня, — девушка тупит взгляд. — Ничего страшного, я понимаю. Молодёжь не любит исповедоваться отцу Сергию, считает, что он не поймёт чаяния юного сердца. Но я вроде ещё не настолько стар. Затем всё происходит как-то само собой, словно по воле божественного провидения или дьявольских проделок. Они продолжают разговор на пороге храма, а после Дарья предлагает свою помощь по хозяйству, и Иосиф соглашается. Вместе идут к причтовому дому, что находится на том же холме позади церкви. Тропинка к нему ведёт узкая — приходится держаться почти вплотную, лишь по Божьей воле не задевая друг друга руками. — Вам не страшно жить так близко к кладбищу? — Дарья стягивает с головы платок, оправляет косу. — А должно? — дьякон улыбается, и на его щеках вновь появляются очаровательные ямочки. — Мне бы было страшно. — Со мной вам нечего бояться. Дарья смущённо отводит взгляд в сторону. Не верит, что эти слова предназначаются ей. Они отчего-то не идут к сеням, стоят у дома в тени сиреневого куста, что ещё не начал желтеть. Вечер становится прохладнее, хоть солнце и не спешит опускаться за рощу. Воздух такой, что хоть зачерпывай чашкой и пей. Пахнет полынью, что растёт у завалинки, так терпко, что кружится голова. — Не надо, — единственное, что срывается с губ. Но Иосиф будто не слышит. Прижимает к бревенчатой стене, задирая юбки. — Разве не этого ты хотела? — горячий шёпот раздается у самого уха, запах воска и ладана кружит голову. Хочется оттолкнуть, но руки не слушаются. — Иосиф! — из дома доносится трескучий голос отца Сергия.

***

Давид вернулся домой поздно. Когда он переступил порог своей спальни, в не зашторенном окне дотлевали сумерки. За два года здесь почти ничего не изменилось. В углу — голландская печь с сине-белыми изразцами. Кровать с высокой периной и балдахином, рядом — умывальный столик из тёмного дерева с круглым зеркалом над ним. У стены — книжный шкаф, комод; у окна — ещё один столик и кресло для чтения. Из нового лишь покрывало, трещина на потолке, да кружевные салфетки, связанные матушкой. Налив в таз из фаянсового кувшина немного воды, Давид умывается. На душе тяжко и горестно. Родные стены не приносят успокоения, лишь напоминают о былом, чего не вернуть, как ни старайся. Тело предано земле или морю. Тихон со свечой в руке возникает в комнате как из неоткуда. Ставит подсвечник возле кувшина. — Баня готова, барин. Давид кивает, скрывая удивление. Не без удовольствия разматывает удушливый шейный платок и кидает длинный отрезок ткани на кровать. Расстёгивает серебряные запонки, кладёт их в блюдце на умывальном столике. Снимает кюлоты и, избавившись от подвязок, по очереди стягивает чулки из тонкой белой шерсти. Молчаливой тенью стоявший в стороне Тихон помогает надеть домашний халат поверх оставшейся сорочки. Раздевшись догола в предбаннике, Давид садится на низкий табурет, опираясь локтями на колени. Тихон, закатав рукава, поливает его из черпака. Приходится задерживать дыхание и жмуриться от потоков тёплой воды. Вокруг приятно пахнет липой. Тихон берет ароматный брусок и тщательно намыливает кудри, массируя голову, иногда переходя на шею. Пена попадает в глаза. Давид чертыхается, убирая ее тыльной стороной ладони. И в этот момент Тихон вновь льёт на него, заставляя ругаться и плеваться от неожиданности. — Аккуратнее! — Простите, — отзывается слуга, уже подкидывая дрова в ненасытную печь. Становится жарче. Пот ручейками стекает по телу, сливаясь с каплями воды, огибает ложбинки и выступы очерченных мышц. Пока Давид, отряхнувшись, забирается на скамью повыше, Тихон из того же черпака поливает горячие камни, заставляя их недовольно шипеть. Пар белыми клубами поднимается к потолку, заполняя собой всё вокруг. Давид ложится на живот поверх простыни. Приятное тепло расходится по телу. В голову невольно приходят воспоминания, когда он с толпой таких же молодых офицеров ходил в общественную баню в Кронштадте. Нагие, разгорячённые, они теснились на узкой скамье, прижимаясь друг к другу бёдрами и плечами. Кажется, слегка подвыпившие. Было душно, весело, пахло осиной и берёзовыми вениками. Тех, кто лежал, хлестали нещадно, хорошенько проходясь по всем мягким местам, чтобы зарумянить их до ярко-алого. Давиду было неловко. Он краснел не столько от банного жара, сколько от близости мужских обнажённых тел. Приходилось не опускать взгляд, глупо улыбаться и просить окатить ледяной водой. Приготовив мыльную пену, Тихон принимается растирать ей Давида. Разминает затекшие мышцы, проходится по лопаткам и плечам. Спускается по позвоночнику к пояснице и ягодицам. Давид почти не дышит, полностью отдаваясь чужим прикосновениям, умелым как у потомственного банщика. Тело плавится будто воск, мягкое и податливое. Тревожные размышления уходят на второй план, словно и в голове всё тот же вездесущий пар. Тихон снова поддает жару, льёт воду на камни. — Вы сегодня особенно задумчивы. Давид переворачивается на спину и смотрит на слугу, приоткрыв один глаз. — Разве тебя это касается? Тихон смущается и, чтобы скрыть это, делает вид, будто увлечён массажем ноги. — Вовсе нет. Просто подумал, что вам захочется этим с кем-то поделиться. Давид ничего не отвечает. Он не готов раскрыть душу перед слугой, пускай они и знакомы, сколько он себя помнит. Прошли годы беззаботного детства, когда можно играть в салки, сбегать в рощу или на речку. Они из разных миров. Этого не изменить, даже если научить крепостного читать газеты. Закончив с растиранием, Тихон приносит берёзовые веники, замоченные в травяном отваре. Берёт по одному в каждую руку и хлещет Давида по спине. Методично: левой, правой, левой… прогоняет из головы ненужные мысли.

***

Когда Давид, румяный после бани, вновь поднялся в спальню, матушка ждала его, сидя в кресле у окна. На ней баньян свободного кроя с затейливым восточным узором. Волосы вместо высокой причёски собраны в косу, струящуюся по плечу и перехваченную широкой шёлковой лентой нежно-голубого оттенка. — Что-то случилось? — Нет, вовсе нет. Садись, — говорит матушка, указывая на кровать. — В ногах правды нет. Давид присаживается на край перины, покрепче запахнув халат. С влажных кудрей всё ещё каплет. — Скажи мне, тебя что-то тревожит? Давид смотрит на мать, не решаясь заговорить. Её глаза тревожно поблёскивают в полумраке. В их уголках стало больше морщин, но редкие серебристые волосы на голове по-прежнему почти не заметны, хотя многие старшие офицеры в таком возрасте уже наполовину седые. — Фёдор погиб, — наконец выдавливает из себя он. Во рту становится горько. Сердце болезненно сжимается, словно кто-то стискивает его в кулаке. Снова чудится грохот артиллерии, удушающий запах пороха, заполняющего всё вокруг чёрной завесой. — Когда? Давид поскользнулся на лестнице с палубы, но не упал, чудом ухватившись за перила, когда очередное попадание сотрясло корабль. Раздался треск и грохот. Щепки полетели в стороны, иглами впиваясь в дерево и плоть. — Два года назад, — произносит Давид и вдруг понимает, как глупо это звучит. Наверное, это перебор, третий год горевать о смерти товарища, видеть его во снах, раз за разом переживая тот роковой день. Слёзы обжигают глаза, но их нельзя выпустить наружу. Кровавое пятно растекалось по мундиру. Давид замер. В один миг словно смолкли пушки. В пробоине видно, как море сливается с небом, синее, бескрайнее, укутанное сизой поволокой. Матушка садится рядом и приобнимает его. Давид кладёт голову ей на плечо, сжимает ладонь. Предательская влага стекает по щекам.