Причинённое счастье

      — Не думаешь ли ты, что ты перебрал? — риторический вопрос из её уст звучал строго и сухо, но неприветливый тон её, как средство защиты, а не позиция или отвращение. Его пальцы разжали её плечи и мужчина опёрся на стену позади неё.       Даже она была поражена своим хладнокровием, в то время, как в груди участилось сердцебиение и давно забытое ею тепло расходилось пронизывающими до мурашек волнами до самых кончиков пальцев. Если бы он для неё ничего не значил, она бы уже отвесила ему самых болючих тумаков, чтобы не повадно было и рубашку бы его, служившую ей пижамой, выбросила бы ещё век назад, наверное. Сначала она оправдывала саму себя дороговизной ткани и превосходным качеством, а потом не заметила, как стала по привычке спать в ней, когда им везло снять номера в городах. И только поэтому она тратилась на ремонт одежды каждые тридцать лет?       Фыркнула.       Просто удобно, вот и всё.       Дайнслейф горячо дышал ей в шею, облизав напоследок им же оставленный второй или третий — она не считала — засос. Много же она ему позволила сегодня.       Разглядывая, как в углу старого номера паук плетёт паутину и размышляя о причине его странного поведения, она пришла к выводу, что он не простил ей флирта с теми пьяницами из таверны. Не то чтобы ей хотелось отвечать, просто чисто по-женски было приятно услышать комплименты (пусть даже и вульгарные) о её глазах, губах, волосах и даже попе, которая была недостижимой мечтой каждого зрячего мужчины в таверне Монда этим вечером. В том числе и его. Должно быть, Дайн так отчаялся, что напился с горя, а теперь терроризировал и её тоже.       Эта версия событий звучала в голове просто потрясающе, а главное, правдоподобно, и если бы она спросила, то оказалась бы права.       Пока она строила в голове теории, он предпринял попытку поцеловать её в губы, но она инстинктивно отвернулась, прижалась щекой к шершавой стене, и он слегка отшатнулся, покраснев ещё на тон от смущения.       Кажется, Мондштадт, с его тавернами, пьянчугами и чрезмерной свободой, которая повсеместно витала в воздухе, бродила в закупоренных бутылках до лучших времён вместе с первоклассным виноградом, воодушевляла даже неразговорчивого отстранённого Дайнслейфа. Они теперь точно будут обходить это место стороной. Ну и хорошо, всё равно Анемо Архонт ей больше всего не нравился из семёрки. Лёгкомысленный бог и люди у него такие же. Правда, выпивка здесь была отменная, а ещё её интересовал фамильяр, тот большой могущественный дракон. Да, пожалуй, завтра они отправятся на руины старого Мондштадта, только сначала кое-кому надо проспаться и желательно в своём номере.       — Послушай… — мужчина не смотрел на неё, но голос его звучал хрипло и растерянно. Она вынырнула из потока рассуждений о Боге Свободы, вернувшись в реальность куда более интригующую. — Я знаю, что тебе не всё равно. Почему ты…       — Ты действительно хочешь поговорить о любви? — Люмин устало вздохнула, будучи сама не совсем трезвой. Если быть честной, её эта ситуация даже не возмущала почти что. Их отношения кончились лет сто назад, но впервые за всё это время Дайн снова решил о них заговорить. Или что он там от неё хотел?       — Хочу, чтобы ты не лгала хотя бы себе.       В любом случае её возмущала его уверенность, что ей всё ещё не всё равно. Может, она краснела тут и тяжело дышала лишь от потаённого желания оторвать ему голову за такую наглость? Она считала, что делала достаточно, чтобы у него не возникало повода думать, что она даёт ему какие-то надежды. Даже переплачивала за два номера, только чтобы не ночевать с ним вместе. И после этого всего он так просто приходит к ней и пускает по ветру её старания, вынуждая её сердце снова пропустить удар?       Иногда он становился чересчур наглым, но эта наглость, от которой её в жар бросало, воздействовала на её тело, стимулируя желание переспать с каким-нибудь симпатичным стражником, чтобы душу не травить, но от проблем подальше она до недавнего времени неплохо справлялась сама.       — Уходи, — выдавила она из себя из последних сил и совсем неубедительно. Уголки его губ приподнялись, он заправил светлую прядь ей за ухо.       Запах от него исходил родной такой: дождь, металл и уже несмываемое проклятье, мучавшее его по ночам. Стала бы она счастливее, если бы он стал противен ей? Сотрись бы из её памяти его силуэт, голос, прикосновения, стало бы ей проще засыпать по ночам?       «За причинённое счастье нужно прощать или нет?»*             «А как ты считаешь?»       После трагедии Люмин самолично похоронила их любовь под пеплом катастрофы. Так она думала, прощая ему причинённое счастье, а потом взяла его с собой с договорённостью, что они никогда об этом больше не заговорят, однако рано или поздно эта струна, натянутая до предела, должна была лопнуть. Чувства были куда сложнее, чем она думала. Они не исчезали со временем, не выжигались огнём и безразличием. Они жили в их сердцах, наверное, вечность. Глубоко где-то, там же, где и цветочные поля врастающие в космос, и мосты подвесные, и замки с самыми высокими сводами, там, где причудливые металлические драконы, способные запустить несколько ракет за один пуск.       Она слегка потрясла головой, не желая больше возвращаться мыслями в болезненное прошлое. Дайнслейф продолжал стоять над ней, всматриваясь в самое её нутро, через зрачки, через всю эту густую золотую смолу её безразличных глаз. В свою очередь, она терпеть не могла слишком долго смотреть в его глаза. Особенные, ни на чьи больше не похожие, в обрамлении светлых достаточно длинных волос, бледной, лишённой долгие годы солнечного света, кожи они смотрелись завораживающе.       — Ты же знаешь, что я ненавижу, когда ты так делаешь, Дайн, — она устало выдохнула, вверяя себя своим чувствам. Хотя бы сегодня. Оттянув ворот чужой, расстёгнутой на пару пуговиц, серой рубашки, как будто это было чем-то обыденным, коснулась губами его ключицы, оставляя влажный след от поцелуя, прикрыла веки, под которыми неизменно вырисовывался его силуэт. Ситуацию хуже не придумаешь, но возбуждение тугим узлом сдавило низ живота ещё когда он прижал её к стене и схватил за плечи, совсем не больно.       И это причинило ей давно забытое счастье.       Дайнслейф сглотнул напряжение, сосредоточенное в горле за время молчания. Он боялся пошевелиться, так и продолжал стоять, как истукан, уперевшись руками в стену.       Люмин усмехнулась чужой нерешительности, расправляясь с последними пуговицами на его рубашке. Широкую грудь усеивали шрамы, старые и новые, парочку совсем свежих, если напрячь память, она даже вспомнит, кто их ему оставил.       — И где же весь твой пыл? До этого разрешение тебе было не нужно.       Он непроизвольно прижался к ней виднеющейся через ткань узких брюк твёрдой плотью в мучительном ожидании. Дайнслейф выглядел так, будто хотел что-то сказать, но тонкие губы его были сомкнуты.       В его глазах читалась скорбь по прошлой жизни, которая была у них одна на двоих. Времена, когда они касались друг друга без пререканий и сдавливающей сердце боли. Ей вдруг стало немного грустно, и она сфокусировалась на его теле, а не на взгляде.       Люмин снисходительно потёрлась о него прикрытым белой тканью бедром, расстёгивая бляшку ремня. Тесные штаны с шорохом упали с его худых бедёр на пол. Просунув в себя пальцы, она громко выдохнула от удовольствия, еле сдерживая желание продолжить себя ласкать. К её несчастью, впечатление он на неё производил сильное. По внутренней стороне её бедёр уже текло, радовало только то, что он этого не видел, иначе бы возомнил о себе невесть что. Выпачканной в своей собственной смазке рукой она обхватила его член.       Он застонал сквозь зубы её имя, практически ей на ухо и зажмурился, царапая короткими ногтями деревянную стену номера где-то над её головой. Это был не страх её напугать, он намеренно её не трогал.       Просто знал, что ей это нравится.       Она, всё ещё неуверенная в собственных действиях, скользнула по его члену длинными холодными пальцами, от чего его мускулистые плечи задрожали. Уронив голову ей на плечо, он обрывисто, быстро задышал, будто если бы он расслабился, то умер от этого, ещё только нарастающего, удовольствия. Только вот, это было не то, что могло его так просто убить.       Люмин ободрилась этими мыслями. Да, между ними больше ничего нет, но признать тот факт, что он ей нужен, стоило. Просто чтобы рядом был, понимающий, тёплый, слегка ревнивый, иначе совсем одиноко будет.       Ради таких моментов, раз в столетие, может быть, тоже?       Нет, она больше на эти грабли не наступит.       Она ритмично заскользила кольцом из пальцев, намеренно прижимаясь не к стене, а к его тёплому телу чувствительными затвердевшими сосками, соблазнительно натянувшими белоснежную ткань. Дайн пытался заглушить неконтролируемые стоны, уткнувшись в её плечо, целовал, кусал её шею, поскуливал и всхлипывал от переизбытка чувств.       Одна его рука наконец-то переместилась со стены на упругую грудь. Он сжал её в ладони, нащупал сосок и Люмин ощутила мурашки, покрывшие её ноги и плечи, рука задвигалась по члену чуть быстрее, пальцы сжались сильнее, а другая рука потянулась к собственной промежности. Она собиралась закончить быстро и без смущающих обстоятельствами проникновений.       — Не так быстро, красавица, — рыкнул Дайн и отстранился, рывков перехватил женские руки и перевернул её спиной к себе прежде, чем она довела бы его и себя до пика удовольствия. Склонившись над ней, он слегка усмехнулся. — Оставь это для одиноких ночей, Люмин, — прошептал он со сбившимся дыханием ей на ухо, прикусывая мочку.       Захватив тонкие кисти женских рук за её спиной, свободной рукой он медленно, любуясь, должно быть, как скользит мягкая дорогая ткань по коже, задрал длинную ей рубашку, оголяя ягодицы, и заставляя Люмин прогнуться и расставить ноги. Смотрелось, наверное, восхитительно.       — Вот чего ты ждал, — теперь его замысел был понятен в полной мере. Соскочить в такой момент было практически невозможно, даже такой упрямице, как она. Её тело предательски поддалось назад, влажные бёдра вильнули от возбуждения и нетерпения, но мужчина немного помедлил; провёл по тонкой линии позвоночника, чмокнул её в шею и, как он думал, усыпив бдительность, скользнул в неё. Она вздрогнула, но её реакции и самообладанию можно было только позавидовать, вместо стона она лишь протяжно хмыкнула. Девушка знала, это не то, чего он хотел. Все её инстинкты были на пределе.       — Какая же ты упрямая, Люмин, — прорычал над ней Дайн; положил свободную руку на талию, чтобы Люмин не упала и толкнулся от досады в ней резко, почти бесцеремонно. Ему всегда в ней было тесно, будто бы нарочно она сжималась вокруг него со всей силой.       На самом деле, ненарочно.       Светлые длинные пряди раздражающе липли ко лбу и покрасневшим щекам, но у неё не было возможности их убрать. Она ощущала, как пульсирует внутри неё его член. Удовольствие растекалось по ней медленно, неторопливо, как густая горячая смола. Она наслаждалась каждым мгновением, которое он ей дарил. Наслаждалась его стонами, уже совсем хриплыми. Дайн не спешил, не наращивал темп, дразнил её и оттягивал оргазм, в том числе и свой. От этого ей только больше хотелось кончить быстрее него.       Попытка высвободить хотя бы одну руку из мёртвой хватки успехом не увенчалась. Она неуклюже переступилась на слабеющих с каждой минутой ногах. Всё что ей оставалось — надеяться на чужую благосклонность. Колени у неё уже подрагивали от напряжения.       — Ты действительно хочешь, чтобы я это сказала? — прохрипела она, стараясь чтобы её голос звучал как можно спокойнее. Ответа не последовало, лишь ещё один толчок и оставленный влажный поцелуй на лопатке. Путешественница хмыкнула, будто он сделал ей больно, и его хватка чуть ослабла, но всё равно недостаточно, чтобы выбраться. Она опёрлась плечом о стену. — Прошу тебя, Дайн… — она всхлипнула, в ответ на ещё один толчок. Ей этого было чертовски мало и её хвалённая сдержанность просачивалась сквозь слабеющие пальцы. — Отпусти хотя бы одну руку…       Казалось бы, её жалобный голос должен был пробудить в нём немного сострадания, но идти на поводу у неё мужчина явно не собирался. Он скользнул с её талии по животу до самого низа; раздвинув влажные складки, большим пальцем безжалостно надавил пару раз на возбуждённый до предела клитор. Это высвободило из её груди довольно громкий надрывистый стон, крик почти что, который, как бы она не хотела, сдержать было невозможно, да и не хотелось ей вовсе. Она ещё крепче сжалась на нём, заставляя выронить и его очередной стон. Он ещё раз поддался вперёд, а потом всё потонуло в её ярких ощущениях.       Дайнслейф наконец-то освободил ей руки, подхватывая её, дрожащую, совсем маленькую и хрупкую; прижал к себе, нежно развернул и поцеловал в копну золотистых спутавшихся на голове волос. Колени предательски прогнулись от накатившей слабости и вспышек под веками, оргазм захлестнул её. В ушах застучало так, что она даже не слышала его. Лишь чувствовала, как по внутренней стороне бёдер стекает его вязкое семя.       — Добился своего, — измотанно проворчала Люмин, когда он по обыкновению оправившись быстрее, чем она, подхватил её слегка подрагивающими руками под коленки и взял на руки, чтобы донести до кровати. Всё было как в тумане и его лицо, тоже измотанное и наверняка ехидное, она не могла разглядеть.       — Эта рубашка всегда тебе шла, — он поцеловал её во влажный от пота висок от чего сердце в груди болезненно сжалось от воспоминаний. Она не дала поцеловать себя в губы, но поцелуй в висок всегда был для неё куда более интимнее и символичнее. — Я думал, ты её выбросила ещё тогда.       Она любила его. Глубоко внутри она всё ещё трепетно и нежно любила его. И все её старания его разлюбить теперь были пеплом в её душе. Они все сгорели в той страсти и любви, которую она ему подарила. По-своему холодно, но именно это Дайнслейфу в ней и нравилось. Тёплые слёзы покатились по щекам, когда он донёс её до узкой, не особо-то и удобной, кровати и уложил, накрыв тонким одеялом. На секунду она подумала, что он ляжет рядом, как всегда обнимет её крепко-крепко, но нет. Ему хватало ума этого не делать, а она быстро спустилась с небес на землю. Точнее, больно упала и теперь пыталась снова собрать себя из обломков.       — Разлюби меня, — всхлипнула Люмин. — Пожалуйста, — прошептала она ещё более жалобно, посматривая на него, пытаясь не уснуть. По крайней мере не сейчас. Люмин было противно от самой себя, от того, какие слова она говорит, пожалуй, единственному во всех мирах человеку, кому она была необходима как кислород. Ей было интересно, сколько он ещё выдержит? В отличии от неё он никогда не смотрел на неё холодно, отстранённо. Всегда преданный шёл за ней. Всегда ей помогал. Ни одна её колючка не достигала его сердца.       Это действительно было так или она себя в этом убедила?       — Завтра, — также нежно прошептал Дайнслейф сидевший на краю потрёпанной временем и прошлыми гостями кровати. Всё ещё с тёплой лёгкой улыбкой, поглаживая её влажные волосы. Люмин нахмурилась, вытирая слёзы о край одеяла. Мысль о том, что он единственный, кто мог её спасти неприятно царапала стенки черепной коробки. Она больше не хотела ни на кого полагаться.       А ещё не хотела оставаться одна этой ночью.       — Завтра не существует, — пробубнила она, снимая его руку со своей головы и прижимая шершавую широкую ладонь мужчины к щеке.       Каким «сегодня» будет запланированное «завтра» никто никогда не сможет предугадать. Будущее неизвестно, настоящее мимолётно, а в прошлое не вернуться, так почему…       Почему бы им и не разлюбить друг друга завтра?