Споры лунного мха

Лес, прорезанный лучами золотого света, бьющего сквозь сочную листву, игриво шептал, а может — весело смеялся. Юная охотница чувствовала себя нимфой или даже богиней, быстроногой и свободной, а счастья в ней было столько, что едва могло поместиться в душе человека. Счастье требовало движения, и девушка побежала вперед, петляя среди древесных стволов и кустов, перескакивая кочки и овражки, а потом вильнула в сторону и подскочила к фигурке в зеленой накидке, склонившейся у корней векового дуба. — Попалась! — хихикнула она, хватая за плечи ведунью, свою подругу, названную сестрицу, тайную виновницу тепла, что гнездилось в груди. — Нет, опять не напугала, — ответила ведунья с деланой строгостью, поднялась, расправила накидку и вдруг без предупреждения сгребла подругу в объятия и крепко стиснула. Откуда только сила взялась в ее тонких руках. Девушки на миг встретились взглядами и тут же отвели глаза, чтобы не уцепиться за ту искорку, что промелькнула между ними. Обе знали, что стоит коснуться манящего огонька — и сгорят они обе в запретном пожаре, может и со всем лесом вместе. Пока им было хорошо и без этого огня. Томительно, чуть больно, но все равно так хорошо... Охотница Эниэ и одинокая травница-ведунья Азара были не разлей вода уже пять лет, но им при этом казалось, что они знают друг друга и того дольше — с самого детства. Такие разные, девушки пересеклись по прихоти судьбы и сблизились легко и естественно, словно неизбежность их дружбы была продиктована законом природы. Эниэ часто с улыбкой вспоминала, как все началось. В то лето не по годам умелая и резвая девчонка подросток только-только добилась от своего отца разрешения самостоятельно охотиться на мелкую дичь. Она возвращалась домой с парочкой упитанных зайцев, подстреленных из легкого лука и воображала, как старик отец будет ворчать, прицениваться к тушкам, но глаза его будут полны гордости за умелую дочь, которая освоила семейное ремесло не хуже братьев. Эниэ чуть ли не вприпрыжку шла по опушке леса мимо старого, но ухоженного домика, пряди светлых волос выбились из косы, лицо сияло, а тушки зайцев, притороченные к поясу, покачивались в такт шагам. Девушка знала, что в домике живет загадочная травница, о которой в деревне говорят мало, тихо и с уважением. Говорят, что сирота она с тяжелой судьбой. Говорят, что обладает ведунья редким талантом и готовит такие снадобья да мази, что не у каждого столичного лекаря можно купить. Говорят, что помогает всем, кто попросит, но живет одиноко и в деревню не ходит. Так и перебирала в голове Эниэ все, что говорят о хозяйке домика на окраине леса, и не заметила, что дверь домика распахнута, и травница стоит на пороге, провожает ее взглядом. — Надеюсь, не берешь у леса лишнего, — вдруг прозвучал голос, спокойный и холодный, как заповедное озеро. Эниэ так и застыла на месте, а затем обернулась и увидела худую, совсем молодую девушку в зеленой накидке, с темными распущенными волосами и глазами цвета благородного темного дерева. Такая непохожая на всех ее знакомых и такая юная, на вид едва старше самой Эниэ. — Не беру! — с перепугу отрывисто выкрикнула охотница, как солдат, отозвавшийся на приказ командира. И травница, поначалу серьезная и чуть пугающая, вдруг улыбнулась открыто и тепло, и засмеялась как ребенок. С этого момента начала расцветать их дружба. Сначала изредка, а потом все чаще охотница приходила к уютному домику, вокруг которого пестрели оттенками разнообразные дикие цветы. Она разговаривала с Азарой, в первый месяц стесняясь и осторожничая, но потом все живее текла речь, все быстрее они узнавали друг друга, и вот уже начали ходить в лес вместе, Эниэ за дичью, Азара — за травами и грибами. Шло время, девушки часто гуляли в лесу просто так, а иногда сидели в домике, уютном и светлом, полном чарующих запахов засушенных трав. Пили цветочный чай, говорили обо всем на свете и молчали о том, для чего и слова-то не нужны. За пять лет их дружба стала интимной и сокровенной, и начала превращаться во что-то неуловимое, такое, о чем запрещено мечтать и думать. Снова наступило лето, сиял полуденный лес, и воздух был прозрачным и свежим. Девушки держались за руки, шутили, заплетали друг другу волосы и собирали цветы, одними взглядами делились чувством, тонким и потаенным. Когда же пришла пора им попрощаться, Азара, чьи волосы пахли сегодня по-новому, как влажные изумрудные травы из самой глухой чащи, шепнула своей подруге на ухо пару слов и, приложив тонкий палец с желтым от пыльцы ноготком к губам Эниэ, попросила не отвечать, а просто сделать то, что она только что предложила. Прийти на это самое место в полночь. Что-то слабо дрогнуло в груди охотницы, что-то, похожее на страх, но она знала, что обязательно придет, не откажет той, кто стала ей дороже всех в жизни, и может быть ночью осмелится сказать вслух слова, давно спрятанные в душе. Азара возвращалась в свой домик с улыбкой и сверкающими глазами, но стоило двери затвориться за ее спиной, как радость растаяла как дым. Она бросила взгляд на кухонный стол, заставленный бутылочками и ступками для приготовления порошков. Посреди рабочего беспорядка на связке сухих цветов лежала книга, и в очередной раз ведунье показалось, что книга слышит ее, смотрит на нее, пытается говорить через древний переплет из инкрустированного самоцветами дерева. Под переплетом таились слова, понятные ей одной. Слова неведомых предков. Азаре не суждено было забыть, как она впервые открыла эту книгу — единственное, что досталось ей от матери, пропавшей много лет назад. Старики рассказывали, что женщину забрал лес, или она сама ушла в чащу и не вернулась. А потом иссякли рассказы, утихли разговоры, словно никто не хотел больше вспоминать. Девочка вглядывалась в выцветшие символы, гладила переплет, роняла слезинки на желтые страницы и в какой-то момент вдруг начала понимать написанное. Из таинственной книги она узнала о травах и цветах, об искусстве целительства, о скрытых знаках и, самое главное — о Луне. О серебряном свете, печальном и призрачном, который может наделить заповедной силой, нашептать сокровенное, оградить от болезней и бед, сохранить молодость на века. Мог этот свет сделать цветы и травы нездешними и напитать их волшебством ночи, мог открыть дороги, которые прячет от людей Солнце. Поведала книга, что Луна и Солнце как две сестры, и дневная сестра горит любовью в своем сердце, а ночная принимает свет этой любви, наполняясь могуществом. На последних страницах Азаре открылся секрет, столь пленительный и страшный, что она несколько дней перечитывала строки, томясь, мучаясь, и при этом предвкушая. «Говорит Луна тебе, своей дочери, познавшей пение трав и шепот почвы, что серебряным светом озарит и обернет, и сделает верной сестрой ночной, лунной девой, над коей не властна старость, коей дороги ночные откроются и духи явятся, поведают несказанное, покажут невиданное. Говорит Луна, что дочери ее собрать надлежит живую почву от пяти древних древ, и поить кровью от лунного цикла своего, и поливать слезами печали ночной, что сон не пускает к сердцу, и хранить почву от света три года, как хранить тайну в душе своей...» Такой была первая часть сокровенного знания, обнаруженного на последних страницах. Азара помнила каждое слово. Вздохнув, она вытащила неприметный камень у основания очага и достала из ниши простенькую, но добротную шкатулку, закрытую, но без замка, перемотанную для верности бечевкой. Уже сегодня, этой ночью она откроет шкатулку под лунным светом. Если только сумеет, если только хватит ей смелости. Она положила шкатулку в свою наплечную сумку и присела на узкую кровать. Ничего больше не хотелось делать, и думать не хотелось тоже. Оставалось лишь ждать, пока наступит ночь. Азара не сомневалась, что Эниэ, ее родная душа, ее Солнце, обязательно придет. Небо в эту ночь было ясным, оно распахнулось над лесом черной бездной, и лишь серп последней четверти Луны сиял холодом, словно насмехался над горячим полуднем, который царил здесь еще совсем недавно. Азаре показалось, что прошли годы в этом печальном сумраке прохладной ночи, но Луна утешающе серебрила бледную кожу, гладила нежным светом как материнская рука, делала тяжкое томление в сердце почти приятным. Эниэ прибежала на опушку и будто принесла с собой кусочек Солнца — нетерпеливая, быстрая, с небрежной светлой косой, из которой выбились прядки. Схватив травницу за руки, она закружила ее и лишь когда выпустила, спросила: — Ну вот я и пришла, что же ты мне хочешь показать? Глаза девушки смеялись, в них не было страха, только радость и любовь, скрытая днем, но явленная ночью. — Пойдем, — голос Азары дрогнул, и она на миг подумала со страхом, но и с облегчением, что Эниэ сейчас что-то поймет, остановит ее, обнимет, спросит, что случилось. Но этого не произошло. Теплая ладонь охотницы поддалась прохладным пальцам ведуньи, и Азара повела ее за руку к огромному дубу, у подножия которого раскинулся островок мягкого, изумрудного мха. В ночи этот мох стал призрачно-голубоватым, мистическим и тревожным. Сапожки охотницы погрузились в мшистый ковер, и Азара развернула ее к себе. Она взглянула в лицо подруги, и что-то темное и огромное всплыло в омуте ее глаз, отчего Эниэ замерла, не говоря ни слова. В голове Азары звучали строки из книги. «А тайной души твоей будет Солнце твое, с которым случайно встретишься среди дня, и коснешься его, и будешь говорить с ним, и растить в сердце огонь чистый и подлинный. И надлежит тебе позволить огню сему взойти до небес, связать тебя и Солнце твое не кровью, но невысказанным обещанием, неиспытанным трепетом, непреодолимым желанием, неугасимой любовью. И стоит огню созреть словно плод под лучами дня, пролей его под серебром лунного серпа на ложе земного мха, что вырос по прихоти природы, и засеребрится ложе, и даст тебе споры мха лунного...» Сердце в груди ведуньи подскочило, а затем упало и словно расплескалось ледяной водой, ее пальцы дрожали, но свет Луны все также ласкал лицо и казался почти теплым, и тихо пел голосом матери, облика которой она не помнила. Она прижалась к подруге, почти коснулась ее губ. Узкий серебряный кинжал выскользнул из складок одежды и лег в ее ладонь. Эниэ, прекрасная солнечная Эниэ с непослушными волосами и заразительным смехом лишь в последний миг все поняла. Поняла, но не шелохнулась. — Прости, родная. Я люблю... — едва слышным шепотом проговорила Азара, и лезвие рванулось вперед, вонзилось меж ребер девушки, так легко и стремительно, так безвозвратно и страшно. Охотница распахнула глаза от удивления и ужаса, но даже за этим почти животным страхом все еще тлела, уже начав угасать, горячая искра. Эниэ так и не успела ответить, но ведунья знала, что та сказала бы: — Я тоже тебя люблю. Потяжелевшее тело рухнуло на ковер из мха, и лишь голова коснулась земли, как глаза Эниэ закрылись, а лицо расслабилось и стало таким беспомощным и невинным, что грудь Азары защемило почти до судорог. Но она должна была завершить то, что начала. Дороги назад уже не было. Азара склонилась над возлюбленной подругой. Призрачное сияние Луны омывало их, его касания змеились по коже прохладным ветром. Азара приникла к губам Эниэ, неловко и осторожно, и губы мертвой вдруг раскрылись ей навстречу. Крохотные изумрудные и серебряные пылинки поплыли вверх в неверном свете, словно сама душа девушки устремилась к своей убийце, которую она уже простила, ведь была готова простить с самого начала. Порывисто вдохнув, Азара удержала этот эфемерный поцелуй. Ледяные пылинки трепетали во рту, метались и кололи язык. Не дыша, ведунья быстро достала шкатулку, размотала бечевку и отбросила в сторону, откинула крышку. Черная, жирная земля заблестела в лунном свете. Склонившись к ней, Азара выдохнула. Земля засеребрилась, по ней пробежали волны пронзительного голубого сияния, и прямо на глазах начала расти ажурная кристальная бахрома, мерцающая как хрусталь и лед, как невиданные драгоценные камни. Лунный мох. Он был живым, подрагивал и покачивался, и словно сам тянулся к Азаре. Осторожно поставив шкатулку на землю, девушка торопливо сбросила с себя всю одежду. Затем наклонилась и дрожащими руками зачерпнула мох вместе с землей. Как только он оказался в ее руках, по всему телу разлилось холодное спокойствие. Последние слова в книге возникли перед глазами как сон наяву. «Взрасти лунный мох дыханием своим на подготовленной ранее тайной почве, лишенной света дневного, возьми его и коснись им лба и груди, живота и лона своего, и Луна обернет тебя и наполнит тебя, и явишься ты лунной девой, вечной сестрой ночной». Ко лбу, к груди, к животу и к лону. С каждым прикосновением ледяного, но мягкого мха, все прозрачнее и призрачнее становилась кожа Азары, а затем засияла серебристым лунным светом и налилась новой белизной, драгоценной и чистой. Волосы ее стали черными как ночь и заструились волной до земли, и бездонными, огромными и печальными стали глаза новорожденной лунной девы. Лунной ведьмы. Она воздела очи к небу, посмотрела на свою холодную мать — Луну. И сила охватила ее обновленное, отныне вечно молодое тело, наполнила белым огнем, однако Азара не чувствовала жара, и больше никогда не почувствует. Ибо пока сияет могучим пламенем душа лунной ведьмы, сердце ее остается навеки скованным ледяной печалью. Прежде, чем уйти неведомыми дорогами, черноокая ведьма склонилась над своей единственной, первой и последней любовью. Склонилась и шепнула ей на ухо как заклинание, как невысказанное обещание, свои прощальные слова: — Подмигнула на небе четверть луны. Ты уснула, родная, ты увидела сны. Ты была так прекрасна, так блаженно тиха, для меня ты растила споры лунного мха...