Сыр в мышеловке

Минхен был в первом классе старшей школы, но не таким, каким себе представлял, будет, — неуверенным. С самого первого дня ему ничего не удавалось и даже самый лёгкий разговор с новыми одноклассниками ему казались пыткой, а когда его опозорили на первой его школьной вечеринке, ему показалось, что так теперь будет всегда.       Так почему же сейчас он оказался на месте того, кого раньше презирал?  —Можешь валить, дохляк,  — голос Минхена звучит грубо, он сам на секунду не узнаёт самого себя. Но секунда слишком мала для осознаний того, кем ты являешься и кем притворяешься, поэтому с той же манерностью голоса он продолжает, и даже пугает сидящего на полу парня:  —Блять, я сказал, поднимай свою жопу с пола и вали к черту. Донхек поднимается, но медленно, тихо шипя от боли в ноге. Его ударили в ногу не сильно, но достаточно для того, чтобы он еще всю неделю ходил, опираясь лишь на левую ногу.  —Да ладно, Хен, мы же только начали! — Джемин как всегда подстрекает других, надеясь на продолжение веселья, но в ответ лишь получает недовольный взгляд Джено в его сторону.  —Ли прав, пусть убирается. Не хватало еще, чтобы нас наказали из-за этого придурка. И Донхек уходит настолько быстро, насколько ему позволяет нога: проходит мимо этой несносной кучки  идиотов с комплексами богов и скрывается за ближайшей школьной стеной, что ему попадается на глаза. Чтобы побыстрее скрыться от них или чтобы побыстрее скрыться от него.  Но и это не помогает, ведь через несколько минут Минхен находит его плачущим в кабинете химии и долго не решается зайти. Хотя что он скажет? «Мне жаль»? Это он уже говорил десятки раз с начала учебного года, но почему-то сейчас начинает разговор с другого:  —Сильно больно? Донхек пугается сначала от внезапного появления, но лицо тут же меняется в безразличную гримасу. Он не хочет показывать себя жалким, хотя прекрасно знал, что выглядел именно таким образом, поэтому отшучивается: —На этот раз Джемин слишком разыгрался.  Ли не смеётся и не улыбается на это, лишь подходит ближе, а затем садится на корточки перед парнем и резко задвигает штанину, на что Хек сначала хочет по защитной реакции остановить его, но не решается. У него сбивается дыхание, когда рука Марка касается голени и чуть надавливает в ту часть, куда был произведен удар, на что Хек шипит и хватает руку, чтобы отцепить от себя.  —Прости, — шепчет Минхен, но руку не убирает. — Уже появляется синяк.  —Ты хочешь взять деньги за осмотр или хочешь поиздеваться?  —Я бы никогда не сделал тебе больно, Хек, — шепчет парень, но в глаза не смотрит, лишь на кожу, с подступляющим уже к ней фиолетовым цветом.  —Но ты позволяешь им делать мне больно. В чем разница? — так же почти неслышно отвечает ему, чувствуя как на глаза подступают слезы. — Ты тоже делаешь мне больно, Марк. Истязать сердце гораздо больнее чем тело.  Он честно не хотел плакать. Донхек опустил голову, чтобы скрыть слезы, которые уже успели намочить брюки парня. Слезы шли от несправедливости, а к горлу все больше подступал еще один подступающий комок и ощущение собственной тошноты своих чувств к нему.  Марк знал о том, что он виноват, но и сам не знал, как ему выпутаться из этой чертовой мышеловки под названием «старшая школа». Он должен был придумать выход от бесконечных издевательств дурной компании, с которой сам же и связался, а также продолжать заставлять Хека любить его не смотря на всю эту хрень. —Я больше не хочу ждать тебя, Марк. Больше не хочу твой ненужной жалости. Минхен знал, что услышит это от него. Знал, но продолжал надеяться на его привязанность, но оно, как и терпение, имеет свои цену и время. И, конечно, он хотел пойти за ним вслед, когда тот уходил от него, но почему-то продолжал лишь смотреть вслед. Марк не смог выбраться из мышеловки, в которую сам же и добровольно попал.  Тяжело быть подростком, тяжело наплевать на мнение тех, кто в твоих глазах круче тебя. Хек и сам это знал, поэтому и понимал то, что Марк не выберет его. Не выберет его и жизнь изгоев.