Исправляя Рождество

Последние лет пять Рождество было ужасным. Она стояла у панорамного окна в красном шелковом платье на тонких бретельках и босиком, когда услышала, что кто-то зашел. Внутри и снаружи было так больно, что она даже не задумалась откуда у него ключи. И для чего он пришел? Унизить ее? Оскорбить? Может, наконец-то, убить? На его вкус платье было похоже на ночнушку, но, кто поймет этих женщин. Он видел ее спину, на которую падали локоны волос, собранные в «мальвинку». Она стояла босиком на ледяном полу, в пентхаусе было очень холодно: она не включила термостат. Значит, — подумал он, — она только пришла. Она смотрела в окно в надежде, что в это Рождество пойдет снег. Но зима в этом году довольно холодная для того, чтобы красивые пушистые снежинки начали спускаться с неба. Ну и ладно, все равно эти предрождественские дни она ненавидела. Никакой снег не смог бы его сделать лучше. Он подошел к ней справа, так же, как и она уставился в окно, смотрел на проезжающие внизу машины, наблюдая, как люди спешат по улицам с подарочными пакетами. По ее правой руке побежали мурашки — единственное доказательство того, что она заметила его присутствие. Шрам на ее плече побелел — она сжала руку в кулак. Так прошло минут пять. Вдруг он почувствовал легкое прикосновение ее мизинца к своей руке. Ему захотелось улыбнуться, но он сдержался. И тут же нахмурился. Он ошибся: она стояла тут уже очень давно — ее руки были ледяными. Он нежно обхватил ее небольшую ладошку своей, надеясь подарить ей хоть толику тепла. Она еле выдохнула, будто от облегчения. «Зачем она себя так истязает? Думает, что я ненавижу ее?» — подумал он. Его рот чуть приоткрылся, он захотел было заговорить, но и тут она его опередила — начала говорить чуть хриплым голосом. — Прости меня. Она так мило смутилась, что он снова еле сдержал улыбку. Они все еще не смотрели друг на друга. А он все еще молчал: ждал, когда она снова заговорит. — Ты потерял его из-за меня. Опять молчание. Его глубокий вздох. Он повернулся к ней, посмотрел на нее и, не дождавшись, пока она посмотрит в ответ, развернул ее к себе лицом. — Ты глупая женщина. Ты не должна была скрывать от меня это. Ты не должна была жить с этим одна. Ты не должна была брать на себя вину его смерти. И еще миллион всяких «не должна». Я ненавидел тебя столько лет. Твое решение глупое. Ее глаза округлились, потом она их закрыла. Открыв, он увидел, что она пытается сдержать слезы. Взгляд девушки переместился в угол, на пустую елку, на которой не было ни одной игрушки, ни единого огонька. Она стояла в углу гостиной как насмешка. — Насколько сильно ты ненавидишь меня? Еле слышно пролепетала она. Он понял, что это слова сломанного человека. Ангела. Он видел ее только сильной, красивой, такой отвратительно прекрасной. Ему было легко ее ненавидеть, всю такую совершенную. То, как она огрызалась ему в ответ, как бросала ему вызов. Так она ощущала себя живой, и он ощущал себя так же. И вот сейчас, стоя перед ним, со шрамами внутренними и внешними, она стояла, как сломанная кукла, которая готова была сдаться и просто существовать. — Я не ненавижу тебя. Не теперь. Я ненавидел тебя за твое совершенство с единственным изъяном — ты дала умереть моему отцу. В твоем автомобиле, когда ты была за рулем. Он провел свободной рукой по волосам, посмотрел куда-то за окно — в его глазах отражались рождественские огни, заполонившие город, как чума. Он продолжил. — А теперь ты отняла у меня этот единственный изъян — мне больше не за что тебя ненавидеть. Ты стала еще совершеннее. Хоть и глупее. Он усмехнулся и снова посмотрел на нее. И он не понял ее ответного взгляда. Она… растерялась? Она хотела быть сломленной или уже смирилась с этим? Он сделал к ней шаг, приближаясь вплотную. А она в ответ отпустила его руку и быстро произнесла: — Я замерзла, мне нужен чай. И он посмотрел ей вслед, как она уходила, почти бежала, на кухню. Он пока включил термостат. «Идиотка». Когда он зашел на кухню, она двумя руками пыталась поднять чайник. «Идиотка!» — Стой! Я сделаю, побереги руку. Он разлил воду по чашкам и добавил в кипяток по пакетику с чаем. Поставил чашки на стол, из шкафа вытащил печенье и кинул пачку на стол. А после вышел из кухни. Она немного удивилась, но виду старалась не подавать. Он не ненавидит ее. Так непривычно, Боже. Как она теперь должна вести себя с ним? Она за пять лет так привыкла к их словесной войне. Он вернулся с пледом, который накинул ей на плечи. — Ты только вернулась из больницы, побереги мои нервы хотя бы. Перестань себя морозить, что за мученичество? Хватит смотреть на меня, будто это я умер, а не мой злосчастный папаша. Она укуталась в плед, с ногами уселась на стул. Он сел напротив и немного напрягся: когда она двигалась, он понял, что ее платье надето на голое тело. — Молока? Он покачал головой и сделал глоток обжигающего чая. Она по-детски обхватила кружку двумя ладонями и ее начало немножко трясти. Молчала. Но лицо перестало выражать вселенскую грусть. Он не мог оторвать от нее взгляд, чуть наклонил голову. — О чем ты думаешь? В ответ только ее плечи чуть взметнулись вверх и обратно. Ее правая рука дрогнула, и капли горячей жидкости упали ей на колено. Она поморщилась, но не издала ни звука, а прикрыла глаза, будто это ее наказание. Он закатил глаза — опять она себя истязает. Немного бесит. Так они просидели минут двадцать. Мысль о том, что, кроме платья, на ней ничего нет, никак не выходила из его головы. А его так называемая ненависть к ней, которая давно уже перешла в страсть и похоть, в любовь на грани боли, сейчас четко ощущалась в его натянувшихся в районе паха штанах. Он встал, взял у нее кружку и поставил в раковину вместе со своей. Потом взял ее за талию и посадил на стол перед собой. Плед упал с ее плеч, накрыв нетронутую коробку печенья. Он провел пальцем по шраму на ее правом плече — уже зажившему, но все еще неприятного красного с синевой цвета. Он еще не видел всех ее новых шрамов, покрывающих спину. Ему стало интересно, появились ли новые у нее на груди, а может, на животе? И его пальцы сдвинули бретельки платья. Она не шевелилась, наблюдала за выражением его лица и за тем, как заблестели его глаза. Его ладони провели по ее плечам, опустились на ее руки, предплечья, сдвигая бретельки платья за собой. Ее грудь была совершенной, как он и думал, округлая, не слишком большая, с темными сосками, которые сейчас, в прохладной кухне, стояли совершенно безумно. Она не могла оторвать от его лица взгляд, который ей показался злым. Что ему не понравилось? Шрамы — они были на ее совершенном плоском животе. Небольшие, как от ножевых ран, такие уродливо-красные и как будто пульсирующие. Но она была живая и, он понадеялся, что возбужденная, судя по тому, как часто начала вздыматься ее грудь. Он больше не касался ее шрамов: его ладони все еще находились на ее руках. Он перенес их на ее бедра и начал поднимать платье, медленно проводя ладонями вверх. Ему нужно было видеть их все, все эти уродливые отметины, которые остались у нее из-за второй аварии. И из-за того, кого она защищала столько лет перед его памятью. «Идиотка». Он убедился, что платье было надето на голое тело, когда его ладони коснулись ее задницы, не встретив там тканевого препятствия. Он видел ее всю, только часть талии скрывала небольшая полоска собранного гармошкой платья. — Я думал, что я простил тебя за то, что ты лгала мне… Но сейчас, когда я вижу ЭТО, мне стало сложнее. Зачем ты сделала это с собой? — Рождество всегда давалось мне нелегко… Когда твой отец накинулся на меня, в той машине, я не справилась с управлением. Секундное молчание, замешательство. — В этот раз он будто решил мне отомстить за свою смерть, когда перевернулся этот идиотский красный грузовик с этим идиотским Сантой. Снова молчание. — Тем более грудь, на мой взгляд, все еще ничего. А все шрамы легко скрыть. Она только что попыталась флиртовать? — Не передо мной, милая. Я хочу видеть это все. Я хочу видеть все то, что будет принадлежать мне. Он сделал шаг вперед и одновременно ладонями за задницу придвинул ее к краю стола. Голой нежной горячей кожей между ног она впечаталась в холодную и жесткую пряжку его ремня, и с ее губ слетел тихий выдох, похожий на стон, от грубости и от перепада температур. Он склонился над ней и кончиком языка провел по шраму на правом плече. У нее перехватило дыхание, как пишут во второсортных любовных романах, которые раньше она читала пачками. Его левая ладонь переместилась ей на спину, и он почувствовал их и там: тонкие шрамы, огромное количество, переплетающихся словно паутина. И чем выше его ладонь поднималась по ее спине, тем больше шрамов он чувствовал. — Я ненавижу тебя за это. За то, что ты позволила ему так поступить с собой. Тебе нужно было сказать мне о том, что он сделал. Ей надоело это слушать, и она его слегка отодвинула, нажав ладонями на грудь. Как только он сделал маленький шаг назад, ее пальцы схватились за пряжку ремня и стали его расстегивать. Она резко потянула его штаны вниз вместе с нижним бельем, и на кухне раздался неуместно-громкий звук упавшего ремня, удар пряжки на плиточный пол. Ему не нужно было от нее никаких других действий, поэтому, не думая больше ни секунды, обхватив одной рукой свой напряженный член, направляя, он медленно стал входить в нее, растягивая для себя. Это единственное, о чем он сейчас хотел думать — о ее узости и теплоте. Без прелюдий. Продвигаясь медленно, понемногу входя, потом отклоняясь назад, и снова медленно входил в нее, уже чуть больше. Пока не заполнил ее до конца. Она прикусила губу, чтобы не застонать от того, насколько чувство наполненности окутало ее не только внутри, но и снаружи коконом страсти. — Не сдерживайся, — прошептала она ему в губы, прежде чем поцеловать его нежно. И он исполнил ее желание. Их секс был грандиозным, таким отчаянным, таким злым и наполненным любовью. Он не был красивым, это скорее было похоже на двух голодных людей, которые наконец-то увидели еду и совершенно неприлично стали есть. Не было ни прелюдий, ни нежных касаний, только страсть, граничащая с болью. Даже поцелуи были грязными, почти до крови. Он будто немного рычал, она царапала его ягодицы как дикая кошка, а стол, на котором она сидела, с каждым его толчком сдвигался на пару миллиметров в сторону, пока не уткнулся в холодильник сзади. И даже тогда, вместе с влажными шлепками, в неестественной тишине квартиры продолжил неприятно стучать о холодильник еще некоторое время. Она еле дышала от нехватки кислорода, от скорости его толчков, которую он сразу задал, от того, что ей все равно казалось, что этого недостаточно. Она так давно и неистово любила его, что ее внутренности будто разрывало изнутри от переполнявших чувств. Он точно знал, что ей нужно сейчас, потому что прошло совсем немного времени, прежде чем она сдавленно вскрикнула и ее ноги задрожали от «la petite mort», охватившим ее тело. Почувствовав ее освобождение, он не заставил себя долго ждать, сделав несколько грубых, резких, но медленных толчков, заполняя ее. Они не сказали друг другу ни слова: их желание все сказало за них. Она лежала на столе, грудь тяжело вздымалась. Его голова лежала на ее груди, сам он еще был в ней. Дурацкий ремень змейкой лежал на полу кухни, запутавшись в его штанах, которые неуклюже и совершенно не романтично все еще сковывали его ноги внизу. — Переезжай. Сказала она ему тихо. Ее голос наконец-то стал проявлять оттенки. — Если бы у меня были силы, я бы сделал это прямо сейчас. Он услышал ее тихий смех.

***

В гостиной счастливо горели огни высокой елки, стоически держащей на себе огромное количество украшений. Внизу под елкой дожидались своего часа подарки. Огни за окном больше не раздражали. Эту ночь они встречали фруктами и шампанским, обнаженные на ее кровати. В квартире слышался счастливый смех двух влюбленных. Это их лучшее Рождество за всю жизнь.