Don't leave me

      Назойливый звук скребущего по асфальту метлой дворника за окном с силой впечатывался под череп, не давая уйти от него никакими из доступных ему средств. Открывать глаза не хотелось — за этим придет вдалбливающийся под веки утренний солнечный свет, за которым последует боль. Руки не хотели его слушаться, и после непродолжительных попыток сделать хоть что-нибудь он сдался.       «Шкряб-шкряб», — ритмично доносилось из-за открытого окна. Оно отдавалось в висках тупой пульсирующей болью, которую он не мог преуменьшить, растерев виски пальцами или даже сходив выпить обезболивающего.       Пить хотелось ужасно, может, даже чуть больше, чем прекратить любые звуки, хоть как-то доносившиеся до его ушей. Во рту словно образовалась пустыня — его язык и неба были нездорово сухими, и это даже немного пугало.       В пустом желудке творилось что-то нехорошее — он чувствовал, что еще немного и его вырвет пустой желчью прямо на себя же самого.       Он недовольно промычал, инстинктивно откидывая голову куда-то назад, что вызвало такую вспышку боли, что он случайно открыл глаза. Как оказалось, он зря боялся: свет вокруг был приглушенным, и это не принесло той боли, на которую он рассчитывал. Наверное, он закрыл вчера штору. Он совсем этого не помнил. Он не помнил практически ничего.       Вчера была работа — еще скучнее, чем обычно. Кажется, чего-то не хватало, но он не мог сейчас понять чего. Он помнил, что ему было плохо, как ему было плохо и как вдруг стало хорошо.       Он не мог нормально собрать мысли в кучу и заставить голову работать нормально. Это заставляло его разозлиться и, собравшись с силами, пошевелить руками, чтобы встать.       Через какое-то время он смог свободно шевелить пальцами, еще и прошарить рукой поверхность, на которой лежит. Холодная и гладкая. Откуда-то он знал, что это был пол. Ладонь нашла небольшой продолговатый предмет. Он шмыгнул носом, ощупывая его. Непослушные пальцы нашли на нем что-то очень тонкое и длинное. Он почему-то сразу узнал что это. Это был шприц.       Он снова сорвался. — Дазай…       Он услышал до ужаса знакомый голос, настолько тихий, что его можно было сравнить с легким дуновением ветра. Но Дазай все равно его услышал. Живот скрутило холодом, когда он повернул голову в сторону, по его предположению, двери. — Чуя, — одними губами прошептал он, потому что на большее его охрипшее горло не было способно.       Никто не отозвался, никто не подошел к нему. В дверном проеме никого не было. В квартире был он один.       Очень медленно, не делая резких движений и то и дело хватаясь за голову или живот, Дазай смог подняться с пола. Было так плохо, что он был готов разрыдаться прямо там, но когда добрался до кухни и выпил почти целый кувшин воды, стало легче.       Его все же вырвало желчью и водой прямо в раковину, но после этого стало лучше. Голова все еще раскалывалась, словно по ней с регулярной меткостью ударяли молотком, и от этого хотелось осесть обратно на пол и свернуться в комочек, чтобы хоть как-то спрятать себя от всего этого.       Немного придя в себя, Дазай осмотрел свое левое предплечье — зрелище было не из лицеприятных. Он сильно передавил себе руку жгутом, а от неосторожного укола остался огромный расцветающий синяк. Это было меньшее из всех его бед сейчас, но он отчаянно надеялся, что он как можно быстрее сойдет.       Чуя расстроится, если узнает, что он опять это сделал. Очень расстроится. Но он ничего и не узнает, верно? Дазай успеет собрать себя по кускам, и все будет как раньше.       Дазай ясно помнил, что Чуя уехал в командировку куда-то в Европу и вернется только через две недели. Они не виделись уже чуть больше месяца, и от этого становилось больно. Он и предположить не мог, что без Чуи ему будет так плохо, что без поддержки Чуи он опять сорвется.       Вчера был очень плохой день, один из самых плохих за последние полгода. Тогда ему как никогда хотелось ощутить те свободу и искусственное счастье, которые мог получить от наркотика. Он знал, что если бы не взял в руки шприц, то это было бы лезвие. Чуя бы точно увидел новые рубцы на теле — от него их не скроешь бинтами. Ему бы было плохо из-за этого, а Дазай никогда не хотел, чтобы Чуе было плохо из-за него.       Он поступил правильно, ведь так? Ему было хорошо вчера. Очень хорошо. И Чуя все равно об этом не узнает и тогда не будет расстраиваться.       Прошлый его срыв был пять месяцев назад. Тогда Чуя сказал, что если это повторится, то он бросит его, но Дазай знает, что это неправда. Чуя любит его, а он любит Чую, он бы не стал так поступать из-за обычного укола.       Из носа потекло что-то жидкое, и Дазай шмыгнул им и стер слезы, медленно стекающие по лицу. Сейчас ему нужно выпить анальгин и добраться до спальни, чтобы хорошенько выспаться и чувствовать себя лучше.       Идти до спальни оказалось совсем не просто: Дазай то и дело облокачивался о стену, чтобы взять передышку и чуть успокоить бушующую по всему телу боль. Глаза начали слипаться и все, что он хотел, — это побыстрее добраться до кровати, забыть о своем поступке и мерзком привкусе во рту.       Пытаясь открыть дверь, он сильно облокотился на нее и полетел бы на пол, если бы чудом не смог себя уравновесить. Не поднимая взгляда, Дазай промычал от пульсирующей в висках боли и старался дышать глубоко и ровно. — Надо же, если бы ты не встал в ближайшие пару часов, я бы начал думать, что ты сдох от передоза.       Дазай резко поднял голову, навлекая на себя новую волну боли, но успешно игнорируя ее. Перед ним, раскинувшись на кресле, сидел Чуя и ледяным взглядом смотрел на него. Его красивые губы сжались в тонкую линию, а руки с силой сжимали кожаные подлокотники. — Чуя… — прошептал Дазай, чувствуя, как вся его душа резко рухнула куда-то в пятки. — Что ты… — Закончил с делами пораньше, решил сделать сюрприз. Ты рад? — произнесено холодно и жестоко, он смотрел на Дазая так, как смотрит на врагов и предателей Мафии, и от этого боль где-то в районе груди усиливалась. Дазай не был его врагом, он был его возлюбленным, почему Чуя так смотрит на него сейчас? — Я… — он хрипло попытался сформулировать хоть что-то. — Я, кажется, предупреждал, что больше не собираюсь терпеть это дерьмо, — Чуя сильнее облокотился на спинку кресла и поднял глаза к потолку. — Но, по всей видимости, ты либо не воспринимаешь мои слова всерьез, либо тебе просто насрать на меня. Я прав? — обратившись к нему, Чуя опустил глаза обратно, прожигая стоявшего напротив Дазая холодом своих голубых глаз. — Нет… — отчаянно замотал он головой в попытках доказать Чуе, что он не прав, что Дазай так не считает. Взгляд поневоле переместился с лица Чуи на пол их комнаты, и тогда Дазай увидел то, на что не обратил внимания, когда входил. Вещи. Гораздо больше чемоданов, чем то количество, которое брал с собой в командировку Чуя, аккуратно стояли возле шкафа. Оглянувшись вокруг, Дазай увидел, что из их комнаты пропали буквально все вещи Чуи. Не было той недочитанной книги, которая лежала на прикроватной тумбе, не было его шляп на шкафу. Ничего, что делало комнату их с Чуей, не было. Дазай замотал головой активнее. — Нет-нет-нет… — Я все сказал, Дазай. Я три раза вытаскивал тебя из этого дерьма. Больше не хочу. Ты действительно не понимаешь, что причиняешь мне боль? Посмотри на себя. Ты стоишь передо мной весь в соплях и даже ничего не можешь сказать. Старый Дазай не был таким, он бы просчитал все на десять шагов вперед и точно так глупо бы не спалился. Он бы заранее смог представить мою реакцию и не поступил бы так, как это делаешь ты. Ты даже не понимаешь, что эта сраная наркота разрушает тебя, твою личность и твой острый ум, Дазай. Я думал, что если ты не хочешь бороться ради себя, то будешь делать это хотя бы ради нас, но я, как всегда, ошибся. Ты гонишься только за личным кайфом и своим благополучием, на остальных тебе всегда было насрать, — глаза Чуи потеряли тот холод и стали просто очень-очень грустными. Он опустил взгляд с Дазая на пол и разочаровано покачал головой.       Собственные глаза наполнились слезами, он шмыгнул носом, пытаясь остановить подступающие к горлу рыдания. Тщетно. — Чуя. Это не так, Чуя. Прости меня. Я завяжу, клянусь тебе, — голос был жалким. Он был жалким. Грудь рвало от боли, и в этот момент он был готов на любые унижения, лишь бы Чуя остался с ним. Слезы стекали по лицу, но он не обращал на них никакого внимания; тяжело и прерывисто дыша, он смотрел на Чую.       Чуя печально усмехнулся и посмотрел на него. — Я это уже слышал.       Опираясь на подлокотники, он встал и тяжелыми шагами направился к шкафу, возле которого в чемоданах и сумках были навалены его вещи. Чуя поднял их все гравитацией.       Дазай сорвался на удушающие всхлипы. — Нет, Чуя, не надо, пожалуйста, не уходи.       Он подбежал к нему, хватая его за локоть трясущимися руками. Сумки с тяжелым грохотом попадали на пол. — Пожалуйста, Чуя, — Дазай вцепился в него, изо всех сил, что у него сейчас были, прижимая горячее тело к себе.       Чуя тяжело вздохнул, мягко, но настойчиво выбираясь из его объятий. Даже прибегнув ко всей своей силе, Дазай не смог его удержать. Чуя был сильнее его, Дазаю всегда это так нравилось.       Ноги уже не выдерживали, и он медленно опустился на колени, не опуская взгляда с Чуи и все еще пытаясь схватиться за него. — Дазай… — вымученно прошептал Чуя, аккуратно опускаясь на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. Он мягко взял его за обе щеки, смотря прямо в глаза. — Послушай, мы все еще будем работать вместе, мы будем видеться. Мы навсегда останемся напарниками. Просто наши отношения немного изменятся в обратную сторону. Как когда нам было шестнадцать, помнишь? — Дазай вымученно кивнул. Слезы текли ручьем, и он никак не мог их стереть. Он положил свои ладони на руки Чуи. Чуя дернулся, но убирать свои не стал. — Ты же любишь меня. Почему ты меня бросаешь? — губы дрожали, и Дазай ничего не мог с этим поделать. Ему хотелось, чтобы все это оказалось просто бредовым сном, чтобы Чуя не смотрел на него так, словно он любимый пес, которого пришлось отдать на усыпление. — Потому что в отношениях с тобой я получаю больше несчастья, а не наоборот. Ты поймешь, когда окончательно протрезвеешь.       Чуя нежно убрал свои ладони с его мокрых от слез щек и поднялся на ноги. Подобрав все чемоданы, он направился к выходу из комнаты. — Я не хочу тебя терять, — прошептал ему вслед Дазай. Он остался сидеть на полу, не в силах подняться и пойти за Чуей. — Я люблю тебя.       Чуя оглянулся. Печальным взглядом он окинул Дазая. В этот момент он казался Дазаю самым прекрасным и жестоким человеком на свете. Его тело было охвачено красным, красиво очерченные губы сжаты так, словно он пытался сдержать ими слова, которые Дазай не должен был слышать. Он ничего не ответил. Лишь кинул безразличное: — Квартиру можешь оставить себе.       Через несколько секунд Дазай услышал хлопок входной двери. Еще через пару по квартире раздался полный боли крик.