Наказание без искупленья

Меня осудили за преступление. Не уверен даже, что и совершал его. По крайней мере, оно точно не было таким ужасным, каким его описывает народ. Журналистам нужна драма, а прокурорам — интересное дело. Они совсем уже засиделись за своей бумажной волокитой. Не для этого столько учились, строили карьеру. Хоть что-то уникальное, что-то манящее и интригующее должно быть в их работе. Сидеть без дела, перебирать документы, слушать жалобы. Хватит. Это относится и к адвокату. Легко оправдывать некоторых людей, с мелкими проступками, с самообороной. И медленно угасает их интерес к своему же делу. Им тоже нужны курьёзные случаи, случаи, действительно достойные внимания, обсуждения и споров. Присяжным тоже интересно. Всё построено на этом интересе. Как будто фильм, столь желанный. Не стандартный триллер или хоррор, от которых становится скучно, не комедия, неспособная насмешить, или драма, от которой не заплачешь. А фильм на века, который будут помнить, будут всегда чувствовать хоть что-то. Множество разных эмоций проходило через этот процесс. От глухой ненависти до лёгкого сострадания, но самое главное — интерес. Не думаю, что мой случай оставил хоть кого-то равнодушным. Никому, к моему же собственному удивлению, не было плевать. Кроме, пожалуй, меня самого. Сначала было непонятно, за что меня осуждают, а когда дело дошло до обращения к законам, то всё резко встало на свои места, все обвинения расставились по полочкам, мне вдруг стало всё предельно ясно. И тут я понял, что мне не спастись. Зачем каяться, если я не считаю, что сделал что-то не так. Зачем каяться, если закон так глуп, что не подразумевает некоторые исключения, не регулирует частные случаи. И на судебный прецедент было надеяться незачем, ведь такого не происходило, полагаю, ещё не с кем, а мне уж точно не суждено было стать тем, кто создал бы инцидент. Меня не собирались щадить. Отнюдь, так рьяно обсуждалась перспектива наказать меня самым ужасным способом из всех возможных. Адвокат работал, работал на славу, надо признать, но и он понимал, насколько пагубным было моё положение. Ему оставалось лишь бороться до конца, конечно, почти без всякой надежды, но за хорошую плату и с возможностью запомнить мой случай как один из самых увлекательных на его практике. И для всех он таковым запомнится. Никому не было дела до меня, до того, что я чувствовал, чего желал, а это была самая обычная свобода, ничего более. У всех был только этот интерес. Соревнование и борьба разных сторон, что пробуждало в людях самое простое, самое искренне-человечное. Желание победить, быть лучше, доказать своему противнику, что он не прав, а прав я, мои сторонники, но никак не соперник. Всё это завораживало, заставляло людей прибегать к удивительно сложной и непонятной мне юридической терминологии, но помимо этого и к религии. Меня пытались оправдать или же, наоборот, обвинить, основываясь на религиозных нормах. Ещё бы к детской морали обратились. Но ведь в ней истина, в ней всё самое живое и честное, правильное. Дети ужасны и жестоки, но то, чему их учат, по-особенному верно и идеально. И детская мораль священна, она может сделать таковой всех людей. Но и она имеет мерзкую тенденцию наступать на те же грабли, что закон, совсем уж игнорируя те самые частные, уникальные случаи. Не всегда всё решается простыми ценностями про добро и зло. Определённо есть зло ради добра, есть ложь во благо, но мы продолжаем обращаться к «не убей», «не солги» и прочему. И есть ли хоть что-то в этом мире, что смогло бы идеально регулировать все отношения, все нарушения? Ответ тут, полагаю, однозначен. В нашем мире нет ничего идеального, Ни одно существо, объект, процесс или явление. Всё так несовершенно, но от этого прекрасно. Но разве мой случай прекрасным назовешь? Ну вот хоть что-то в нём? Разве что то, что он доставляет удовольствие всем участникам процесса, кроме как мне. А это ведь и правильно, так? Если я осуждённый, если в их глазах я — мировое зло, последний гад и самое аморальное создание, что только можно себе вообразить, то кто, как не я, заслуживаю кары? Мне суждено забыть про все мирские удовольствия, забыть о всех своих прихотях и мечтах. У меня не должно быть удовольствий, не должно быть счастья, ведь я, как считают они, лишил этого прочих. И мне дали право высказаться. И знаете, что я сказал? Всё ровно то же самое. Меня осудили ещё сильнее. Бунтарь, революционер, анархист. Какие только слова не звучали в мой адрес. Мне даже наскучило их слушать через время. Мне вообще там было достаточно скучно. И всё-таки веселье забрали из моей жизни насовсем. А потом возжелали забрать и саму жизнь. И не каким-то электрическим стулом, расстрелом или ядом. Всё гораздо проще — гильотина. Нечто столь древнее, казавшееся таким диким и неправильным, теперь будет моим наказанием, моей лебединой песней. Опуститься до такого для них едва ли что-то стоит. А со своей судьбой мне спорить было вроде уже бесполезно. Крики из толпы заглушали мою боль и заставляли забыть о столь ужасной участи хотя бы на мгновенья. Крики могли быть подобрее, спору нет, но даже «ненавижу» или «сдохни тварь» звучали словно симфония. Мой реквием. Интересно было послушать, как одни люди объясняли другим, за что меня угораздило здесь оказаться. Множество теорий и заговоров, не подтвержденные слухи. Хотелось всё это опровергнуть, хоть как-то объясниться, но на что бы это правда повлияло? А самое главное, мне стало просто лень. Мне лень было держать голову прямо, лень открывать глаза. И дышал я как-то невольно. Но последний раз, поднявшись на эшафот, мне всё же захотелось взглянуть на солнце. А его не оказалось на небе. Оно спряталось за слоем облаков, те были спрятаны за высотными зданиями. Не было травы, которую мог бы потрогать, стакан воды холодной, что я бы испил. Мне просто не дали попрощаться с этим миром. Я любил людей и хотел бы взглянуть на них в последний раз, но едва ли те гневные взгляды могли удовлетворить мои желания. Вокруг не было ничего, что могло бы принести мне радость. Лезвие упало, остановившись прямо над моей шеей. Оно не было настолько не заточенным, как это бывает. Оно просто остановилось. Я уж подумал, это был Бог. Нет, механизм плохо работал. Дурацкая гильотина на скорую руку. Люди глупеют и не могут делать то, что так спокойно создавали их предки. На секунду затеплилась надежда, что меня отпустят, что они поверят во что-то святое, поверять судьбу. Мне правда хотелось думать, что надо мной был ангел хранитель, оберегавший меня. В этом мире нет ничего святого, нет истинной справедливости. Лезвие пустили вновь. На этот раз успешно. И за секунду до мне наконец стало интересно. А как будет выглядеть моя падшая голова?