Ich werde immer bei dir sein

      Мечты о спокойном сне остались лишь мечтами.       — Риндо? — От родного металлического, совсем неизвестного голоса что-то леденящее заструилось внутри, сковывая сердце в тяжёлый замок.       Разлепив глаза, первое, что увидел Риндо — обезумевший взгляд старшего брата. Голова раскалывалась на части и, кажется, по надлобью струилась тёплая кровь. Обонятельная щель раздражалась с каждым глубоким вздохом. В помещении было достаточно темно, что не позволяло лучше оглядеться. Холодный свет настольной лампы освещал только высокий силуэт измазанного в крови брата. Риндо знал, что это за запах и что он означает, но кому он принадлежит — неизвестно, и отчего-то ощутил сильнейший страх, пронизывающий каждую клеточку изнурённого тела.       — Ты видишь меня?       Он не мог пошевелиться целую минуту. Тело закаменело, как и душа.       — Ты слышишь меня?       Тело так оцепенело, что не поддавалось импульсам мозга. Нейронные клетки напрочь отказались оказывать прямое воздействие на мозговую активность, делая безвольным, ни на что не способным.       — Чувствуешь меня? — Раздался новый вопрос.       Холодный конец телескопки прошелся вдоль позвоночника, не скрытый слоем верхней одежды. Ран медлительно провёл металлом вверх-вниз, распространяя ужас в каждый мускул. Безмолвные минуты проходили одна за другой и вскоре стало страшно не только от нездорового отблеска мутных глаз, но и от тишины и темноты.       — Ты ведь не понимаешь меня? — обманчивая надежда в голосе, которая не требовала опровержений. Он и так знает ответ, поэтому Риндо здесь.       Тонкая кисть с выпирающими костяшками нажала на выключатель и в то же мгновение вспышка света озарила комнату, проникая в каждый угол и каждую щель, не оставив места для темноты; дыхание в момент перехватило. Риндо показалось, что он начал падать, поскольку сознание стремительно поплыло. Знакомое тощее тело лежало посреди комнаты так, как будто шло и упало, пригвоздившись собственной катаной. Взгляд переместился на фальшивую ухмылку брата, неподвижно стоявшего в три шага возле трупа Харучие.       — Он был так уродлив, что наводил жуть, — единственный искренний ответ, который отразится от голых стен подвала.       — Я бросил тёплый луч на его уродство в виде его любимой катаны, — искривлённая улыбка украсила бескровное, идеальное лицо; тягучая речь оттачивалась об скалы самолюбия. Заведомо печальный вид наряду с сумасшедшей улыбкой и безумием в радужке глаз создавал впечатление психопатической личности, коим Ран не являлся.       Но так казалось только Риндо.        Ужасное удушающее чувство вмиг охватило младшего, когда он увидел бледное, от страха перекошенное лицо с уродливыми шрамами. Акаши лежал на спине, его руки были раскинуты, а ноги неестественно выгнуты внутрь. Глаза открыты, а изо рта сочилась тёмно-красная кровь. В пол была воткнута та самая катана, пронизывающая насквозь тонкую шею розоволосого. Светлая жилетка была исполосована и пропитана багровой жидкостью, по всей видимости, глубокие раны пролегали через всю грудную клетку.       — Так я компенсирую ущерб, — Ран неестественно громко засмеялся.       Не в силах поверить в происходящее, Риндо хотел на дрожащих ногах приблизиться к Харучиё и коснуться его, проверить, потрогать, понять — правда ли это? Но только сейчас осознал, что плотно привязан к стулу ногами и руками. Возможно, от упадка сил и сильнейшего приступа страха и отчаяния, он бы рухнул на пол. Возможно, его бы стошнило прямо себе под ноги. Быть может, он бы убежал отсюда сломя голову, не оборачиваясь назад.       — Знаешь, каждый поступает по-своему.       Внезапно, позабыв обо всех и вся, Риндо услышал неторопливые шаги. Его тут же снова поглотил внутренний лёд, когда он осознал, что убийца — его родной брат.       — Один пронзает копьём человека, другой — рыбу. — Тёмная фигура отвернулась к старому шкафу, выуживая оттуда длинную плеть. — И волны тихо плачут, истекая кровью. Один копьём сразит кита, другой — вонзит в грудь моряка, — он лихорадочно шептал слова песни, натягивая плетённую верёвку на длинные пальцы, и смотрел абсолютно навылет, словно хотел, чтобы брат увидел в бездне глаз свою скорую кончину.       — Кит с моряком уже на дне и им не виден горизонт, — он подошел ближе качающейся походкой, и вдруг неожиданно тихо произнёс:       — Как думаешь, кто есть кто?       — Что ты мелишь? — залепетал младший, с нарастающей паникой всматриваясь в бесцветное, будто неживое, лицо. Взгляд метался от мёртвого тела к перепачканным рукам брата. По его пустым глазам Риндо начал отчётливо понимать, что брат обезумел.       — Я — это моряк, Санзу — это кит, а ты — это копьё, — глядя на свои окровавленные ладони, Ран с каждой секундой преисполнялся пожирающей энергией. — Ты не представляешь, насколько в моих порах закипает кровь.        — Ты сошёл с ума, — Риндо отрицательно махнул головой, ощутив холодное прикосновение рук. Они коснулись, с силой сжали плечи и запачкали чужой кровью. Мерзость. Грубая верёвка неприятно впилась в кожу, садня и царапая болью, из-за чего хотелось незамедлительно почесать место.       — Но я ведь так люблю тебя, Рин, — Ран снова сменил тон, перейдя на обычный, повседневный, и правда это или уже нет — неизвестно обоим.       — Люблю больше, чем другие.       — Быть с братом — это ненормально, — Риндо возразил и отвернулся от наглых губ, пытающихся поймать в свои объятья.       — Кому по силе ставить рамки ненормальности? — Ран прыснул в сторону. — Она измеряется глупыми стереотипами, граничит с общепринятыми нормами, которые выстраивают люди. — Старший оскалился и зажал острый подбородок пальцами, ловя его губы своими. — Когда ты стал привержен к чужому мнению?       — У тебя расплывчатые представления дозволенности, у всего должны быть границы и люди не безмозглые свиньи, чтобы поощрять аморальное! — Риндо, точно змея, выплеснул яд и закричал прямо в лицо.       — Хм, дай-ка подумать… — Ран уселся сверху на колени и зажал его бёдра своими, обездвижив. — Те самые люди осуждают желание, проклинают искушение, однако поддаются ему раз за разом, они сулят проклятие гнилыми ртами и боятся быть проклятыми, совершают преступления и за них же упрекают, провозглашают отпущения всех грехов, но не прощают, заполняют всё вокруг и размножаются, как навозные мухи во имя Господа, люди скрывают, отвергают, сжигают и уничтожают, запрещают связи, распространяя заповеди, они отслеживают прегрешения и несут воздаяние за соблазн.        Ран прервался, пытаясь перевести дыхание. Неотрывный контакт схожих глаз поглощал и распалял больное сознание мужчины, вводя того в экстаз от переживаемых ощущений. Он поддался вперед и прильнул губами к чужим, кусая до крови, словно хотел вырвать с корнем. Положив руку на влажный затылок, старший притянул брата за волосы, больно сжав, а затем отстранился и, сплюнув кровь, продолжил:        — Удовольствие предосудительно, лживо, да и просто баловство.       Риндо чувствовал, как задыхался от бессилия, злости и горечи. Он не слышал ничего вокруг, кроме бархатного шёпота и шума колотившегося сердца так, что невольно опасался, не разорвётся ли оно. На его обнаженную грудь что-то капало — то ли слёзы, то ли слюна, то ли рвота. Он не понимал, что с ним происходит, а перед носом лишь одно — безумные глаза и торчащая из горла катана.        Риндо не мог прогнать из сознания перекошенное лицо Харучиё, брата, тощее тело, и пол, залитый кровью. Он не впервые видит подобные картины, но видеть когда-то близкого друга таким… было выше его сил. С каждым словом старшего его охватывали волны ужаса и нескончаемого страха, в груди нестерпимо болело, а на шее будто затягивали ремень. Риндо знал, что Ран безжалостный, что его руки так же запятнаны в крови, как и у него самого, но чтобы брат был настолько разъярённым — он подобного состояния никогда не видел.       — Что было такого в нём, чего нет во мне? — неподдельная грусть так и сочилась из мелодичного голоса. Ран свободной рукой прошёлся по сиреневым волосам, плавно опустился на щеку и невесомо огладил кожу. Его глаза опечаливались всё больше и больше. — Разве он красивее меня, Риндо?        От его вдруг снова сменившегося тона на жалобный, младший дернулся, подняв взгляд.       — Нет, Ран… Наоборот, — он мотнул головой. Риндо не верил, что весь этот ужас происходил взаправду. Хотелось крикнуть, взмолиться с просьбой проснуться. Он не хотел видеть такого брата, не хотел видеть боль и неизлечимое помешательство в его глазах, не хотел видеть мёртвого друга и эту чертову, надолго отпечатавшуюся в памяти, торчащую катану. В глазах темнело с каждой минутой, а конечности отекали, набухали и натирались сталью.       Это кипит его ревность.       — Неужели дело в этом? — эмоции раз за разом скакали на его лице, меняясь с заметной скоростью. — Я красивее? Тогда изрежь мне лицо.        Вместо ощущения ремня на шее, пришло реальное чувствование верёвки, стягивающая горло до выступающих пульсирующих вен под кожей.       — Я сильнее? Трусливо сломай мне шею и проломи затылок, а может, я умнее? В таком случае убей меня и сожри мой мозг. — Ран помрачнел, замирая в сантиметре от лица брата.       — Я честнее? Откуси мне язык и проглоти, не запивая.        Не видя ничего вокруг себя и схватив плеть плотнее, он дернул верёвку так, что тело младшего содрогнулось вместе с ним.       — Может, я отважнее? Сожги меня, вырви и съешь моё сердце, — он безжалостно сдавил нежные стенки, не замечая полузадушенных мычаний и красного лица. Ран смотрел в его глаза, немо требуя не отвлекаться.        — Моя душа чиста? Так отними её, съешь, и не забудь вылизать тарелку, — голос мужчины дрожал, да и сам он весь трясся от эмоционального перевозбуждения. Понимая, что молчание Риндо доводит его окончательно, он плотнее обхватил его горло пальцами. Снова встряхнув его, мужчина буквально вцепился пальцами в шею, готовый разорвать нежную кожу в клочья.       Лицо младшего постепенно становилось красным. Он тяжело и хрипло дышал, но не выказывал никаких признаков сопротивления. Не барахтался телом, как делал бы любой другой нормальный человек, пытаясь освободиться, перестал мычать и даже вертеть головой. Ран видел, как вздувались вены на лице, как губы постепенно приобретали лиловый оттенок, а в глазах лопались сосуды.       Старший внезапно отступил и разжал пальцы, глядя на то, как брат, обмякнув на стуле, делает судорожные глубокие вдохи. Не сразу, но лицо начало вновь бледнеть, а глаза в бессилии закрываться. На тонкой шее выделялись чёткие следы от пальцев, обещая стать багровыми синяками.       — Это не отнять, — спустя несколько минут, когда Риндо весь ослаб на стуле, проронил Ран, возвышаясь над ним и смотря сверху вниз.       — Я должен отказаться от счастья, поскольку оно несёт в себе несчастье, — он снова махнул головой, отходя на приличное расстояние от брата.       — И я должен его уничтожить, — вновь лицо преобразилось и стало отталкивающим, зверским и свирепым.        — Я хочу осудить то, что так люблю, — беспощадная рука с плетью, зажатой в кулаке, поднялась вверх, а затем со свистом рассекла воздух.       — Я не люблю то, что я люблю, — удар пришелся в хаотичном порядке, оставляя после себя рану на груди.       — Мне не нравится, когда мне что-то нравится, — всплески боли проходились по плечам, местами лицу, острым ключицам, оставляя после себя нестерпимое колотьё и лиловые полосы.       Зрачки младшего расширились от ужаса, а горло надрывалось в истошных стонах, однако Ран продолжал замахиваться тяжеленной рукой.        — Я не рад, когда я радуюсь, — рука поднялась еще выше, и удар пришёлся по скуле и глазу, отчего комнату наполнил гортанный крик.       — То, что я люблю — погибнет, непременно умрёт.       При каждом новом ударе по младшему лицо старшего приобретало умиротворенный вид, а улыбка становилась только шире, обнажая маленькие клыки, пока Риндо бился в конвульсиях.        — Я не имею права любить, да, Ринни? — он хрипло засмеялся, на пару секунд прервавшись. Риндо забито взглянул из-под тяжелённых век, хватая ртом воздух. Холодный пот покрыл дрожащее тело, с колющей резью прилегая на рубцы. Он щипал кожу, не давая отключиться. Было нестерпимо больно.        — Избавься я от любви, тогда мне не придётся страдать, и ничьё сердце не будет разбито, — эмоции снова сменились и на этот раз старший выражал полное безучастие и некую отстранённость.        Изрядно запыхавшись, он в последний раз замахнулся, и удар получился многим слабее предыдущих, а затем мужчина вовсе откинул плеть в сторону.        — За счастьем и радостью, Рин, следуют муки. За все хорошее нужно платить, — напоследок добавил старший, плавно подходя ближе.       Были бы сейчас уместны слова о сожалении?       С каждым мгновением младшего овладевала болезненная дремота, но Риндо не мог уснуть. Он был слишком перенапряжен и истощен одновременно. Тело неадекватно болело, остро подмечая любое колебание воздуха. Жизнь будто играла злую шутку. Стало абсолютно всё равно: на брата, на Санзу, на себя и весь бред происходящего. Впервые за прожитую жизнь захотелось по-настоящему сдохнуть. Прямо здесь и прямо сейчас.       Когда стук чужих шагов оборвался, младший Хайтани приподнялся и заглянул в лицо старшего. То снова стало бледным и равнодушным.       — Красные рубцы на белой коже, — Ран заметил блестящие дорожки от слёз, а на светлых ресницах маленькие капельки. — Я делаю тебе больно и ты громко кричишь, — прошептал он, вытирая их пальцами и ощущая лёгкий укол совести. — Сейчас тебе страшно, и я готов… — он не договорил, запнувшись на середине предложения. Ран с нескрываемым отвращением обхватил его лицо ладонями и отвернул голову от себя, на что младший прикрыл глаза и шмыгнул носом.       — Отвернись, я разочарован… я разочарован, окончательно разочарован, — повторял он. — Твоё лицо больше не интересует меня. Оно мне безразлично.       В туго сцепленных конечностях ухудшалось кровообращение. Они начинали быстро неметь и сильно покалывать. Странно, но сейчас — это единственное, что ощущалось во всём теле. Риндо уже просто не хотелось открывать глаза. Он едва понимал, что происходит и к чему всё идет. Веки были опущены, а сам он смотрел в пустоту, неосознанно останавливая взгляд на трупе розоволосого.       Внезапно Риндо вздрогнул, будто перед ним что-то упало. В помещении стояла тишина, но звонкий звук крутящегося барабана револьвера был сродни удару грома.       — Пот страха на твоем белом лбу стекает градом на мой больной мозг, — Ран вяло улыбнулся и приложил оружие к чужому виску.       — Мое больное существо кричит об избавлении, сейчас тебе страшно, и я готов, — его глаза почти остекленели, а голос больше не дрожал.       Риндо вновь почувствовал, что не может пошевелиться и повернуть голову — настолько был напуган и поражен происходящим. Он видел, что предплечье брата поднято, и догадывался, что на своём лице чувствует дуло пистолета. Тот прижал ладонь второй руки к его щеке и, повернув к себе, сокрушенно прошептал:       — Ты врос в мое сердце, как сорняк. Если у меня идет кровь, боль испытываешь ты. Одно тело — два имени и ничто не сможет нас разлучить, ведь мы вышли с тобой из одного семени, — сердце младшего, казалось ему, остановилось, а в голове промелькнул один вопрос: «почему?»       — Так думал я до недавнего времени, пока ты не променял меня на него, — Ран кивнул в сторону трупа, инстинктивно облизывая губы. — Рука твоего страха кормит мою кровь. Ты вмонтирован в мое сердце, мы две души, растягивающие одну кожу. Ты молчишь, если я говорю, и ты умираешь, если я так хочу, — он восхищенно вздохнул, ловя взгляд красных глаз, полных сожаления, на себе.        — Две картины в единой раме. Одно тело, но все же два разных имени. Два фитиля одной свечи и две души в одном сердце.       Ран невменяем и это его, Риндо, заслуга.       Оба это понимают, к сожалению, один из них — запоздало.       — Я… я никогда бы не променял тебя, — Риндо проговорил искренне, честно, с трудом и гремучей смесью гвоздей в глотке. Риндо ушёл, потому что думал, что так будет лучше. Лучше для брата и его безответных чувств. Пришёл к Харучиё, потому что было удобно. Не было никакой химии между ними, но, видимо, расшатанное сознание брата восприняло всё иначе.       — Твои слова уже не слышны для меня, Риндо, ты — давно беззвучен, — Ран отстранился и отошел к столу, устало вздохнул и сел на поверхность.        Он бездумно вертел в руках оружие, что красиво переливается в тусклом свете лампы.        — Ты Солнце, светящее из моих рук, которое сожгло и ослепило меня, а после вырвалось из крепко держащих тебя кулаков, — Ран до белых костяшек стиснул револьвер и посмотрел так осознанно, глумливо и тоскливо. — Я хотел, чтобы мне доверяли, я хотел, чтобы ты видел меня, ловил мои взгляды, я хотел управлять каждым ударом твоего сердца, хотел слушать твой голос и нарушать им тишину, я так хотел, чтобы ты меня понимал, и хотел быть понятым тобой, — слёзы невольно струились из пустых глаз, обжигая кожу. — Но теперь я хочу убить тебя за каждый лишний вздох.       Пара золотистых патронов перекатились на ладони, а затем их поместили в пустой барабан, повернули его несколько раз, и теперь стало совсем непонятно, где патроны, а где — пустые каморы.       Никто здесь не знает о его одиночестве.       — Здесь два патрона, Риндо. Если первым умру я — то ты заживешь счастливо, а если умрешь ты, то… ты во всяком случае умрёшь.       И впервые Риндо не стал сомневаться в правдивости сказанных слов. Он лишь сожалел, что сломал его. Сожалел, что ушел и бросил одного со всем этим дерьмом. Он даже вообразить не мог, как брат с таким грузом на сердце жил без него всё это время, чувствуя себя брошенным и променянным.       — Наверное, я заслужил, — прохрипел Риндо, но это всё, на что он сейчас способен. Ему нечего сказать в этой ситуации, наверное, поступи с ним так же, он бы сделал то же самое.       — У тебя нет другого выбора, — последовала усмешка Рана и протянутая рука к собственному виску с револьвером.        — Я решаю, когда и как тебе уйти, — щелчок, но ничего не произошло. Пронесло. Дуло направилось прямиком в голову младшего.       — Ты принадлежишь мне, но ты мне не нужен, — храбрость, граничащая с безрассудством или бессмыслием, и снова затвор попался на пустой камор.       — Ты будешь отрицать, не будешь верить, — губы старшего подрагивали. Он вновь нажал на спусковой курок у своего виска — и ничего. — Но я навсегда останусь с тобой. — труднопредсказуемый исход с каждым нажатием на курок становился всё ближе. Времени, казалось, не существовало и вовсе. Ран вновь подошел, желая в последний раз запечатлеть его уста на своих. Он коснулся их с неподдельной нежностью, ощущая чужую обжигающую влагу на щеках и трепетный ответ сухих губ, от которого сердце набатом застучало в висках. Жаль, что время теперь потеряно и упущено.        Спустя несколько секунд Ран отстранился и отступил мягкой поступью.       — В моей груди две души, два пола и одно желание, здесь — два патрона, — он плавно вытянул руку, ощущая, как бешено колотится сердце. Старший знает исход. Он необратим.       — Один для меня, а второй для тебя, — Ран проглотил вяжущий ком и вздохнул; напоследок взглянул в бесстрашное лицо и заметил, как беззвучно зашевелились чужие губы в признании.       — И сейчас… этот выстрел для тебя, — громкий хлопок, оглушивший на несколько долгих мгновений. Безжизненное тело секунду назад живого брата с грохотом упало вместе со стулом на пол, пачкаясь в собственной крови. Алая жидкость заструилась по бетонному полу, заполняя каждую расщелину. Кровь обещала навечно остаться темным следом.       Тело к телу, жизнь за жизнь.       Он навсегда останется с ним, и они оба это знают.        Один — сожалеет.        Другой — уже не понимает.       — И даже смерти неподвластно разлучить нас, — губы зашептали прежде, чем сомкнулись навсегда.