Кокон-утроба

      Всем плевать друг на друга. Смотрят лишь краем глаза за тем, как меняются товарищи, чтобы просто не позволить подойти со спины, чтобы не позволить умереть в очередной стычке с героями. Ничего особенного. Никакой привязанности, честно. Но есть те, кого нельзя надолго оставлять без своего внимания. И Даби не ожидал, что Томура может так быстро начать зреть. Непонятная уродливая вспыльчивая гусеница, которая напоминала капризного малого ребёнка, спряталась в кокон и начала меняться, сбрасывать старую оболочку. Но меняется не оболочка, меняется содержимое. Оно вытекает через поры и марает собой шёлковый кокон, марает кровью и гнилью. Что-то внутри Шигараки трещит, разрастается, обрастает новым слоем. Сам он обрастает шёлком и замирает в позе эмбриона. Но это на самом деле не шёлк. Это плацента, материнская утроба, которая пульсирует и кровью брызжет. Она плотная, эластичная. Давишь на неё — она встает на место и оставляет на твоих руках кровь и околоплодную жидкость. И так гипнотизирующе манит прикоснуться, надавить сильнее, просунуть руку глубже. Чтобы влажно, тепло, безопасно.       Даби смотрит боковым зрением и вновь протягивает подожжённую от синего пламени сигарету, её берут аккуратно, а не вырывают из пальцем, но из искусанных губ всё ещё льются оскорбления и яд, но им плюются наотмашь, а не пытаются прокусить жëсткую кожу, чтобы ввести глубже. Томура впадает в какую-то задумчивость, смотрит на горящее на кончике сигареты пламя. И в следующий раз протягивает зажигалку. Даби чувствует пульсацию плода, словно эти гладкие стенки пытаются затащить его тоже внутрь, засасывают. Он чувствует, что окунается в околоплодную жидкость этого плода. Он смотрит за тем, как меняется этот человек, эта уродливая гусеница с множеством рук. Пропадают с рук перчатки. Вновь голая грубая кожа, а тощее тело становится крепче, под руками прослеживаются не только голые кости. Они обрастают плотью, обрастают мышцами. Это тело меняется стремительно и вместе с тем Томура выливает из себя всё содержимое. То, что раньше хлестало и норовило хлынуть с каждым вздохом, стало спокойным. Содержимое утробы перестало плескаться. Стало тихо. Лишь сердце стучит мерно и Даби вслушивается в это. Он не чувствует себя выше ребёнка теперь. Он видит рост кокона. Это уже не ребёнок.       А потом кокон-утроба разрывается. Разрывается кровавыми брызгами, разрывается с вместе с плодным пузырём и выливается околоплодной водой, черной-черной, пахнущей гнилью и почему-то тёплым домом. Гусеница превратилась в ужасающую бабочку, которая встряхнула влажными крыльями и раскрыла их с громогласным хлопком, показав ядовитый рисунок птицекрылой бабочки. Весь Томура, словно вывернутый наизнанку, разорванный на куски и снова сшитый, криво и уродливо, сейчас швы срослись, наращенная кожа скрыла настоящую. Маленький мальчик внутри захлебнулся в околоплодной жидкости, кричал в пустоту и в итоге улёгся на дно мерзкой тиной и грязью, ненужной и отринутой. Детский взгляд потух, наполнился холодом. Ненависть перестала бурлить, как в котловане. Горячее сердце горит, но тихо, жжёт руки хуже прежнего, но не вскипает, поддерживает нужную высокую температуру, чтобы ненависть не заледенела.       Даби увидел самое жуткое превращение, которое не ожидал увидеть за столь короткий срок. Из ребёнка в настоящего лидера, который смотрит на них, как на себе равных. Как на важных. Как на семью. Отвратительно. Но Даби готов, закинув руки за голову, признать, что эта семья будет получше его родной. Потому что тут есть одно но. Они все прожженные эгоисты, которые наверняка бросят эту «семью» ради своих целей. Но Томура оборачивается на них, смотрит уверенно и прямо. — Для вас всегда будет место в нашем новом мире. Там будет место для всех, кто вам дорог.       Несмотря на личный эгоизм, они сумели создать общий эгоизм. Уродливый и нестабильный, который постоянно меняет форму, бурлит, вытягивается и сжимается, трещит на каждой ссоре или испытании. Но всё же. Они всё равно держатся друг за друга. Пока у них взгляды направлены в одну сторону — их общий эгоизм дышит и пульсирует. Они продолжают друг за друга цепляться, создавая свою уродливую, но интимную связь. Они знают всё, понимают всё, но всё же протягивают руку, чтобы ты один не сгнил в какой-нибудь подворотне. Сгнивать — так вместе. Сгнивать за свою идею и цель. Лишь за это. А пока они кружат в попытке ужиться и не потерять смысл своей борьбы.       Клубок из борьбы и ненависти бурлит в каждом из них. Они хотят перемен. Они хотят, чтобы этот старый мир горел и взрывался фейерверком из отвратительной голой правды, от которой хочется лишь блевать и воротить нос. Но их цель — ткнуть носом в это дерьмо. Чтобы общество захлебнулось в околоплодных водах плода, который они сами породили и не смогли избавиться вовремя. Нежеланный ненавистный ребёнок, который скорее комок из змей и других ползучих, холодных тварей, которые извиваются в попытке прогрызть плаценту и вырваться наружу. Зашипеть в лицо о том, что они здесь и от этого нежеланного ребёнка не получится отвернуться. Но каких-то змей обвила пуповина общества-матери и они задохнулись и сгнили в утробе. Но от этого не легче. Тела гниют и другие змею лишь сильнее хотят сбежать, чтобы не пойти вслед за ними.       И Томура был той змеёй, которую сначала запихнули в утробу, чтобы тихо и незаметно сгнила, но она прогрызла себе путь. Или просто выбралась через кесарево, но застряла, пришлось самому находить выход. Срок пришёл появиться на свет истинной силе. Истинному злу. Все отвергнутые вернут стократ то, чего не получили, чтобы общество захлебнулось в собственной крови и дерьме, чтобы сами окунулись в удушающую утробу, где их доедят мелкие змеи, которым они позволили вырасти и выклюнуть из яиц.       Даби почти пугает ощущение пяти голых пальцем на шее. Но они не впиваются и даже не ранят, лишь ведут по обгорелой, почти бесчувственной коже. Весь Томура задумчив, на нём самом бинтов больше, чем можно было ожидать. Весь он какой-то резко повзрослевший. Жуткая ядовитая бабочка с крыльями, что режет взгляд своим цветом. Он ведёт пальцами по груди, почти лаская голую бледную кожу. Подцепляет пирсинг ногтём и тянет, пока не слышит звук. Удовлетворённая улыбка расцветает на сухих грубых губах. Его поцелуй удивительно напорист, хватка на шее заставляет открыть рот. Почти не больно, но ощутимо. Поцелуй удивительно влажный, глубокий. Нет привычного количества насилия. Это почти некомфортно и слишком чуждо. Человек живёт привычками. Вся жизнь людей — огромная привычка, взращенная с детства. И сейчас эту привычку нарушат, хочется вернуться в этот привычный кокон, но Томура покинул его, разорвал руками, и тянется разорвать чужой. Он кусает неожиданно, почти рычит, когда замечает взгляд, брошенный сквозь него. Что-то не меняется. И это успокаивает.       Даби задыхается в непривычном течение, его прижимают к нормальной постели, зажимают почти, окружают. Напряжение струнами звенит в душе, играя свой уродливый мотив. Он не привык к такому положение. Он снизу. Он не позволит никому брать власть над собой, если сам против этого. Он не позволит никому брать верх, быстро скинет этого наглеца с пьедестала. Но Томура не пытается забрать власть. Он лишь ведёт. Оставляя небольшой простор, чтобы сделать вздох. Не хватает за руки, не ограничивает, лишь давит своей уверенностью. И это заставляет язвительно комментировать, получая такую же язву. Но Даби не пытается взбрыкнуть. Он чувствует отвратительно знакомый мотив в этих действиях. Что-то сильное, уверенное, целеустремлённое. Но то горело пламенем, а тут лишь спокойная ненависть. И это заставляет отделить два образа, но почему-то трижды проклятое тело, трижды проклятый забитый ребёнок внутри оборачивается на яркую бабочку и смотрит завороженно. Весь Даби выгибается и шипит, чувствуя обе руки. Десять пальцев. Они царапают по неосторожности, одновременно сжимают кожу и двигают к себе. Но всё равно в этом нет привычной агрессии. И от этого дурно, но почти убаюкивающе. Шаткий мир, шаткая близость, которая претит своей непривычностью. — Ты же знаешь, что мы все эгоисты и бросим друг друга, когда наши цели разойдутся? Я не исключение. У меня есть цель, ради которой я готов умереть. — Я знаю. Но пока мы смотрим в одну сторону — меня всё устраивает. В новом мире всё равно будет место даже для тебя. Даже для твоей одержимости. Тойя. — Тойя мёртв и присыплен пеплом, Тенко, верно? — Он тоже мёртв. Разрушен вместе с домом. Пути разойдутся, но пока они сходятся, я не хочу об этом думать и что-то менять.       Детская позиция. Детская. Детская. Детская. Ребёнок со дна околоплодных вод поднимает голову и смотрит на мальчика, окруженного черной-черной сажей и пеплом. Что ты видишь, Тенко Шимура? Что ты видишь, Тойя Тодороки? Что ты чувствуешь? Что ты хочешь? А не ложь ли это? Обманываешь себя. Обманываешь. Обманываешь. Обманываешь. Тенко топят поглубже, чтобы ни пузырька воздуха, чтобы лежал вместе с останками родителей глубоко-глубоко во впадине сознания. Тойю закапывают пеплом, засыпают в маленькой одинокой коробке и забивают крышку, чтобы задохнулся и перестал барахтаться, чтобы перестал искать тепла и одобрения самого отвратительного человека. Но всё равно от Тенко на жидкой глади пузырьки воздуха, а от Тойи струйки дыма из плотной коробки. И всё сознание отравляется угарным газом детского желания. И всё сознание полно вонью гниения. Как не прячь своё прошлое в коробку, всё равно оставит свой след.       Даби стонет, сжимает рукой бок и случайно обжигает. Пахнет палёным мясом, но чужим, и это заставляет вздрогнуть. Ты хочешь ещё кому-то случайно навредить, Тойя Тодороки? Ты хочешь, как отец, калечить близких людей? Извинения срываются наполовину, когда в него резко входят, выбивая вместо завершения стон, переходящий в шипение и судорожную хватку бёдрами на чужой пояснице. И самое отвратительное, когда собственные руки заставляют упереть в чужую грудь. Плотно-плотно, чтобы биение сердца чувствовать, чтобы ощущать тепло кожи, чтобы ногтями впиться, поцарапать, но сдержать пламя. Отвратительное доверие, ограниченное, под чужим вниманием, но доверие. Худшее, что можно образовать между ними. Но оно дышит. Эта мерзкая связь, эта мерзкая привычка, которую надо было обрезать ещё в самом начале. Он позволяет касаться всеми пальцами, пускай фантомно вспыхивает ощущение того, как разлагается и трескается кожа. А его заставляют проверить это доверие, упереться, коснуться, несмотря на то, что ещё несколько минут назад обжёг. Отвратительно. Отвратительно в своей искренности, отвратительно, потому что исход очевиден для них двоих. Потому что даже в комиксах о героях у злодеев нет хорошей концовки. Но а пока они оба без всяких масок. Голая плоть, голая кожа. Два ребёнка, изломанных донельзя. Два ребёнка, что видят друг друга сквозь гниющую воду и задымлённую коробку. Две души. Закрытые для всех, как и для друг друга. Между ними тонкая нить, которая обречена оборваться.