между делом

      В Сумеру ночи тёплые — плотный, непоколебимый даже малейшей ветряной рябью воздух, точь-в-точь парное молоко, шёлково касается кожи, и дышится странно — дышится, но будто не в полную силу, сколько не тяни носом и не раздувай грудь до скрипа в рёбрах. И небо ясное — тёмно-синее, вымытое до абсолютной прозрачности стекло с вкраплениями звёзд, рассмотреть которые ничего не стоит, и можно, вытянув руку над головой, провести между ними линии на ходу выдуманных созвездий.       — Поверить не могу, что мы можем спать в удобной постели с крышей над головой и без мерзких насекомых со всех сторон, но всё равно ночуем на улице, — Странник раздувает ноздри, держа руки крепко скрещенными на груди и не шевелясь, точно его приморозило к расстеленному покрывалу, что невозможно, потому что ночи в Сумеру, опять-таки, тёплые, так что и земля, нагретая дневным солнцем, не успевает промёрзнуть.       — Разве малая властительница Кусанали не говорила, что тебе нужно учиться смотреть на мир вокруг с большей надеждой и любовью? — хмыкает Люмин, которая лежит рядом, заложив руки за голову, и неотрывно скользит взглядом по небу — одну руку она высвобождает и вскидывает, обводя его ладонью, точно оглаживает. — Можешь начать с любования природой.       Краем зрения Люмин видит, как Странник поворачивает голову, зашуршав покрывалом, чтобы посмотреть напрямую на неё, вызывая щекотное желание почесаться там, где касается взгляд.       — Я уже ею любуюсь.       Вскинутая рука замирает — растопыренные пальцы подрагивают и кажутся молочно-белыми, словно ненастоящими, на фоне насыщенной синевы ночного неба. Странник не делает комплиментов и со скрипом соглашается соблюдать правила вежливости в разговорах с хотя бы незнакомыми людьми, поэтому сказанное бьёт наотмашь и заставляет задержать дыхание, вслушиваясь в тяжёлую учащённость своего сердцебиения. Поджав и облизнув губы, Люмин опускает руку и, прижав собранные в кулак пальцы ко лбу — тоже тёплые, — жмурится, со смешком выдохнув:       — А говорил, что не умеешь флиртовать.       Над ухом раздаётся громкое фырканье, горячо и щекотно проезжающееся по уху и щеке — судя по шороху, Странник порывисто отворачивается, и от этого губы Люмин растягиваются в только более широкой ухмылке, потому что его невинность и лёгкость в смущении вызывают у неё щекотание в горле и щемление в груди такой силы, что каждый раз мерещится — кости напрочь выломаются осколками наружу, чтобы открыть всю внутренность груди и выпустить это умиление, превосходящее размеры её тела. Когда счёт возраста идёт на сотни и тысячи лет, то их можно назвать погодками, и тот факт, что за всё это время Странник ни к кому не проявил никакого романтического или сексуального интереса, почти восхищает Люмин — и вместе с тем вызывает пронзительное сдавливание всего сердца, будто съёживая его в размерах, потому что у неё самой в памяти образов и пальцев — непересчитываемое количество крепких, как кузнеческие тиски, и невесомо-лёгких объятий, поцелуев в губы, виски, запястья и бёдра, гипнотизирующих скользящих поглаживаний, переплетений пальцами и ногами, потираний носами и прикусываний за край уха или загривок, и это то, что она безмерно любит в концепте воспоминаний, поэтому не может представить, как тот живёт столько времени без этого.       Поэтому же для Люмин почти честь быть той, кто подарила Страннику его первый поцелуй, словно между делом во время ужина в «Ламбаде» напрямую признавшись, что хотела бы его поцеловать, а потом прикусив с силой палец, чтобы не хихикнуть, когда тот поперхнулся сделанным глотком сока из персика зайтуна и затем просипел, прерываясь на новые приступы откашливания, что никогда этого не делал. Огладить его спустя час большими пальцами по щекам, приперев к искусной каменной клади стены гостиницы в считанных шагах от горящих фонарей и видимости чужими глазами, было волнительно до подгибающихся собственных коленей, как и потом — поцеловать подушечки собственных пальцев, прижимая их затем к губам Странника: «Видишь, это нестрашно».       И как её сердце подпрыгнуло, забившись в самом горле, когда тот, не спускавший сверлящего взгляда, медленно кивнул, разрешая вжаться в его грудь своей, а губами прижаться к его, сперва только вкрадчиво чмокнув, и затем уже примять, бережно лаская — долго и неспешно, достаточно настырно для того, чтобы в итоге Странник перестал немигающе наблюдать, не шевелясь, как окаменев, и, наконец, разомкнул сам губы, позволяя и прикусить, и оттянуть, и пососать, и облизнуть.       — Это не флирт, — ворчливо одёргивает Странник, и приходит очередь Люмин повернуть к нему голову, широко раскрытыми глазами изучая профиль — кончики пальцев чешутся потянуться и обвести по контуру, разглаживая морщинки на лбу и хмурую складку между бровей, а потом — растягивая сжатые в сухую линию губы в подобии улыбки. — Из какого бы мира ты не пришла, ты создана им — следовательно, создана природой того мира, какой бы она, опять же, не бы…       — Занятия в Академии делают тебя немного занудным, — смеётся Люмин, не сводя взгляда, и переворачивается на бок, укладывая руку под голову, и то, как Странник осекается, несколько секунд беззвучно ещё пошевелив губами, вынуждает её почти почувствовать вину за то, что перебила. — Хотя то, как ты пытаешься подобрать логическое объяснение флирту, — последнее слово произносится с нажимом, от которого он заметно ёрзает на месте, передёргивая плечами, — это даже очаровательно, — и всё-таки Люмин не удерживается от того, чтобы протянуть руку и дотронуться до лица Странника, оглаживая его щёку и ненавязчиво заставляя снова повернуть голову к ней, как до того оглаживала небо.       Звёзды не могут отражаться у Странника в глазах, но когда Люмин встречается с ним взглядами, то кажется, что они всё же заполняют его расширенные — скажет, что из-за темноты — зрачки.       У Странника по-прежнему раскрытые губы, но недоговорённости в этом — ничуть, и Люмин шуршит пышностью своего платья, пододвигаясь ближе, чтобы они едва задевали друг друга ступнями и бёдрами, и поворачивается всем телом к ней навстречу Странник целиком и полностью самостоятельно. Губы Люмин касаются его губ смазанно, в буквальности мельком задевая, и по рёбрам изнутри вязко растекается пузырящееся, словно алкогольное, тепло, когда из-под полуопущенных ресниц она замечает, как Странник сводит брови и вытягивает шею, стремясь поймать поцелуй — и невозможно не отозваться, повторно уже вплотную жмясь губы к губам, захватывая и уже исхоженно проводя языком и сминая, чтобы дальше скользнуть и толкуться между, влажно соприкасаясь и отираясь о его язык.       Вздрагивающие и расходящиеся из защитной скрещенности руки Странника — это победа, от которой сердце заходится, а голову кружит сильнее, чем от самого лучшего одуванчикого вина. Это успех хлеще, чем победа в любом из сражений, которые Люмин оставила за плечами, и она рассчитывает упиваться этим от начала и до конца, так что смыкает пальцы вокруг его запястья и укладывает его ладонь себе на щёку. Обыкновенно юркий Странник, способный в буквальности одним взмахом руки сбить с ног и отправить в далёкий полёт даже самого опасного противника, деревенеет всеми мышцами и ржавеет суставами, когда дело доходит до того, чтобы касаться Люмин — если напрячься, то можно услышать, как натужно скрипят его пальцы, распрямляясь, чтобы зарыться ей в волосы, неуклюже взъерошивая и перебирая, сжимая секундно на затылке, что становится больно, а затем отпуская и перемещаясь ей на шею, где укладывает подушечки на загривок и слабо давит, не позволяя отстраниться, пока целует в ответ, жмясь рот в рот с такой силой, словно задохнётся без этого.       Рука Люмин опускается поверх его, удерживая на месте — сила, заключающаяся в его теле, способна вовсе уничтожать в прах, но безукоризненно сдерживается каждый раз, когда Странник дотрагивается до Люмин, и мысль об этом вызывает в каждом миллиметре тела такой трепет, что она сводит брови — и бёдра — и коротко мычит в поцелуй, клацая зубами и прерывая его.       Они сбито дышат рот в рот, хватая губами воздух, когда Люмин спускает руку Странника со своей — и укладывает на грудь.       И отчётливо ощущает, как у него вздрагивают пальцы, сперва рефлекторно сжимая, а потом резко отпуская, и только то, что Люмин накрывает его ладонь своей, не даёт Страннику отдёрнуть её.       — Тебе неприятно? — со свистом выдыхает Люмин и проводит языком по губам, задевая попутно и губы Странника, который прикрывает глаза и морщится, дёрнув головой. Его пальцы расслабляются, обжигающей даже через тканью тяжестью опускаясь на грудь и проводя большим пальцем по кромке лифа платья — задетая попутно кожа тут же покрывается мурашками.       В неподвижном тёплом ночном воздухе шумят стрекотом сверчки, шуршат листья на деревьях и журчит река, лениво протекающая всего лишь внизу холма, на склоне которого они лежат, и этот ежесекундный шум заполняет паузу, которую Люмин не смеет торопить, потому что один только вид взъерошенного и тяжело дышащего Странника, чей взгляд хаотично скачет между ней, его собственной рукой и округой, вызывает внутри волну распирающей нежности, выразить которую удаётся только улыбкой.       — Ты же знаешь, что я не умею… всё это, — наконец, буркает он, и в это мгновение Люмин действительно прикладывает усилие для того, чтобы не прильнуть губами к складке, вновь рассекающей пространство между его бровей.       В ней не возникает ни малейшей заминки перед словами:       — Я научу, — Люмин тянется и прижимает ладонь к его щеке, поглаживая кончиками пальцев по скуле и заправляя — тщетно, ведь сразу же снова выбиваются — волосы за ухо, чтобы дальше замереть пальцами вразлёт возле уха. — Анни, — зовёт Люмин и чувствует собственный голос растекающимся в жидкий подогретый мёд, а когда Странник и правда поднимает на неё взгляд, то сердце трескается прямо в груди и рассыпается. Он всегда настолько язвительный и всем недовольный, что временами Люмин забывает о том, что он — кукла, и сейчас это напоминание ударяет хлёсткой пощёчиной, потому что Странник смотрит на неё так, что, мерещится, его может сломать любой чрезмерно сильный нажим пальцами или необдуманное слово. Если человек гнётся, как молодой побег, во все стороны и даже будучи сломанным держится на тончайшем слое гибкой коры, то тот, кто создан по образу и подобию со всей старательностью, но исключительно руками вылеплен из другой материи, может быть с лёгкостью переломлен любым нарушением задуманной целостности и базовых настроек. — Ты доверил мне дать тебе имя — и можешь доверить всё, что угодно, ещё.       Раздув ноздри, Странник шумно втягивает носом воздух и задерживает выдох. Смещает руку с груди Люмин, касаясь её лица и отводя с него чёлку, а после прижимается лбом к её, прикрывая глаза и, наконец, выдыхая. Ладонь Люмин в ответ укладывается на его грудь, и она вслушивается в то, какой судорожный ритм выколачивает его сердце — того гляди, пробьёт грудину и скакнёт прямиком в руку, норовя перенырнуть в её грудь, чтобы потеснить пространство и прижаться сердце к сердцу.       Возможно, будь Люмин такой же созданной чужими руками, это могло бы стать не метафорой, а всамделишным опытом — и она нисколько не возражала бы.       — Так ты позволишь, Анни? — ладонь плавно соскальзывает вниз, а пальцы ложатся на узел банта на его поясе, неторопливо развязывая: распускают, потянув за один из концов, потом подковыривают ногтями и дёргают узел, расслабляя, чтобы дальше просунуть два под второй узел верёвки под них и потянуть на себя, заставляя разойтись на отдельные хвосты. Люмин намеренно не спешит, хотя отчётливо чувствует на своих руках следящий пристальный взгляд — от этого у самой начинают подрагивать пальцы, а внутри нарастает гудящий зуд, но она продолжает всё с той же размеренностью развязывать пояс, ни на секунду не ускоряясь. Странник прерывисто дышит, точно не чувствует ни единого вздоха всамделишно наполняющим грудь и отчаянно пытается надышаться, и каждый этот вздох щекотно касается её кожи и волос. Сглотнув и прикусив губу, Люмин берётся за пуговицы на шортах и расстёгивает их, одну за другой — и чувствует, как внутри у неё самой обрывается от облегчения долгожданности.       Несмотря на расстёгнутость шорт, ладонь Люмин ложится поверх них, сжимая уже затвердевший член через ткань, и у Странника просто-напросто сводит челюсти от того, с какой силой он стискивает зубы, лишь бы не издать ни звука, хотя его сбитое дыхание и твёрдая выпуклость под её ладонью и без того достаточно красноречивы — и от осознания, что в буквальности с пол-оборота Люмин вызывает у него такую реакцию, во рту стремительно собирается слюна.       — Хорошо, — запоздало выталкивает с заметным усилием из горла Странник, жмурясь, а потом в унисон с самой Люмин ахает, когда она просовывает руку за край его шортов и белья, сразу напрямую обхватывая член. Её ладонь — горячая и сухая — к влажной раскалённости члена, и они оба застывают, совершенно одновременно думая, что едва ли терпения и выдержки хватит надолго.       Изогнувшись, Люмин льнёт губами к шее Странника, целуя мягкую и нежную кожу под подбородком, а потом обхватывая губами кадык, и тогда же, под звук судорожного вдоха, когда Странник хватает воздух ртом, приходит в движение ладонь, проводя вверх от основания к головке, зажимая её и снова замирая. К щекам и ушам приливает кровь — они горят до потери чувствительности. Люмин жмурится, дрожа от прокатывающейся под кожей жаркой волны, когда чувствует, как член твердеет ещё, окончательно вставая, и ощущение дрожащего напряжения в Страннике, натянутом, словно тетива лука, такое с лёгкостью различимое и восхитительное — хочется слизать языком вместе с солёностью проступающей испарины на его коже.       — Совсем нестрашно, да? — с придыханием переспрашивает Люмин, не отказывая себе в удовольствии целовать и вести языком по шее и ключицам Странника даже через ткань одежды, а ещё — по обнажённым плечам, когда свободный крой его хаори съезжает. — Мне нравится, какой ты чувствительный, — бормочет Люмин, пряча улыбку прямиком у него в шее, и вновь проводя ладонью по члену, больше не останавливаясь — плавно надрачивает, не торопясь и позволяя Страннику привыкнуть, а себе — насытиться переполняющим шквальным восторгом от возможности видеть, слышать и чувствовать его таким — отзывчивым, растерянным и податливым.       — Люми!.. — едва слышно, в буквальности беззвучно выпаливает Странник шуршанием прямо на ухо, когда большой палец проезжается взад-вперёд по головке, размазывая предэякулят и поддразнивая нажимом уретру, и Люмин тут же вскидывает голову, перехватывая этот выдох с улыбкой губами и мягко целуя с шёпотом:       — Такой замечательный, — слова льются из неё сами — неожиданные, не задумываемые заранее, точно внутри сосуд, который — переполненный зашкаливающий нежностью — раскупорили, и теперь Люмин не может остановиться. Подпихнув бёдром и заставив Странника перевернуться на спину, она нависает над ним и жмётся губами к его подбородку, оставляя на челюсти поцелуй, а потом с оскальзыванием неуклюже прикусывая. Странник прошаркивает ступнёй по покрывалу, сгибая ногу в колене, а потом выбрасывает руки и пропускает их под руками Люмин, обнимая её — или, скорее, цепляясь с протяжным стоном, который сразу же глушит, поджимая губы и с мычанием запрокидывая голову. Уголки губ у Люмин сами собой дёргаются в улыбке, а рука двигается быстрее, и наблюдать, как лицо Странника искажается — распахивается рот, вздрагивает в сбитых вздохах грудь, изламывается линия бровей, закатываются глаза — заставляет Люмин рефлекторно перетирать бёдра от чувства горячей тяжести, скапливающейся у неё самой внизу живота. — Анни, ты будешь лапочкой и кончишь для меня? Я так сильно хочу доставить тебе удовольствие, — и эти слова нисколько не пустой звук, потому что Люмин в действительности хочет увидеть, как он содрогнётся в оргазме, и хочет услышать, как прозвучит его голос в финальном стоне, и хочет почувствовать, как его пальцы будут цепляться за её плечи, а член дёрнется в руке, выплёскивая сперму.       Их взгляды сталкиваются — и на секунду Люмин сбивается, притормаживая, а Странник, который уже на грани оргазма в этот момент, издаёт звук, похожий на картавое рычание. В ответ у неё вырывается короткий собственный стон, больше похожий на ах, и тогда Странник, громко сглотнув, порывисто привстаёт, чтобы укусить Люмин за плечо, заставив на этот раз охнуть и распахнуть глаза, замирая.       — Я буду, — запыханно выдавливает он, вытягивая шею и задевая губами её ухо, а мочку и вовсе мимолётно мокро прихватывая и оттягивая, — самым хорошим мальчиком. Пожалуйста. Для тебя.       У Люмин ёкает и обрывается вся внутренность.       Она и без того готова дать Страннику то, что он захочет и о чём попросит.       Но когда он просит так…       От обилия предэякулята скользко, а ещё затекает и начинает поднывать рука, но Люмин больше ни разу не притормаживает: жмётся губами в ответ к уху Странника и сбивчиво нашёптывает, что он — прекрасный и восхитительный, такой отзывчивый и самый лучший, и в этом чистая правда момента, потому что сейчас он в самом прямом смысле находится в руках Люмин, доверяя ей всего себя, вопреки стыду, если он всё же на самом деле способен испытывать его, за свою неопытность.       Оргазм перекручивает Странника, вынуждая подбросить бёдра, толкаясь рефлекторно в руку Люмин и выплёскиваясь в неё. Первые секунды взгляд у него затуманенный, устремлённый поверх её плеча в небо, а рот раскрывается и закрывается по-рыбьи беззвучно, а затем он кое-как фокусируется на Люмин — и тут же перепрыгивает глазами в сторону, а сам Странник тянется и судорожно трёт переносицу, подбираясь всем телом, и эта стушёванность — сердцеразбивательна.       Оперевшись на локоть, Люмин склоняется над ним и трётся носом о нос, почти по слогам выстукивая:       — Я горжусь тобой, мой храбрый мальчик.       Те же слова она шептала ему в вечер первого поцелуя между бесчисленной множественностью причмоков, поначалу непроизвольно спустив похвалу с языка, а впоследствии бережно прощупав, что это — та самая чувствительная точка для Странника, верно погладив которую, можно заслужить его мурлыканье.       В конце концов, тот, кто впервые на что-то решается, действительно заслуживает похвалы за свою храбрость.       Ладонь у Странника мягкая, когда он спустя молчание проводит ею по лицу Люмин, опустившейся ему на грудь и прижавшейся к ней щекой, и бормочет:       — Кажется, такие вещи должны быть взаимны, я прав?       Прежде, чем ответить, она скатывается на покрывало под бок и, устроив затылок на его плече, перехватывает его руку, всматриваясь в невидимые в полумраке судьбоносные линии, испещерящие ладонь, если у Странника они вообще есть. Люмин всё-таки достаточно искушена в сексе, так что ведёт плечом, отвечая:       — Здесь нет «должно» — только «хочу». Можно абсолютно самостоятельно хотеть сделать другому приятно, не подразумевая обязательное ожидание того же в ответ, — звучит, как ей самой мерещится, до ужаса топорно, но Странник, несмотря на всю свою размякшесть после оргазма, с шорохом поднимается — и теперь он нависает над Люмин, всматриваясь в неё с такой сосредоточенностью, точно она — одна из древних загадок с островов Инадзумы. — Хорошо, — без лишних пояснений уловив, что он хочет сказать, кивает Люмин — у них впереди ещё бесчисленное количество времени, чтобы Странник научился говорить что-то, помимо едких замечаний.       Люмин ведь действительно считает его умницей — для его истории.       Держа его за руку, она разводит ноги и без колебаний перемещает её между них, задирая юбку платья — выдыхают одновременно, когда пальцы Странника горячо прилегают к промежности Люмин — даже через ткань белья, насквозь мокрого и скользкого от смазки.       — А если у меня не получится? — уточняет Странник, хмурясь, а по щекам у него тут же расплывается румянец, потому что Люмин отпускает его запястье и вновь накрывает его руку своей, прижимая вплотную к промежности, и надавливает на его пальцы, управляя ими, чтобы сдвинуть в сторону бельё. Вторая рука опускается ему на шею, проезжаясь вверх и взъерошивая волосы на затылке.       — Ну и ладно, — пожимает плечами Люмин, по-прежнему широко и безмятежно улыбаясь, хотя узел внизу живота затягивает туже, становясь почти болезненным. — То, что ты касаешься меня и хочешь приласкать, гораздо важнее, чем непосредственно получение удовольствия. То есть… — издав короткий смешок при виде его окаменевшего хмурого выражения лица, Люмин качает головой: — То есть, мне нравится секс и нравится оргазм, но удовольствие больше в процессе, чем в результате. И мне нравится то, что ты просто меня касаешься, Анни, — склонив голову к плечу, Люмин сводит ноги, зажав его между и двинув бёдрами навстречу, а затем, не разрывая зрительного контакта, вполголоса с придыханием стонет.       И Странник, издав короткий едва слышный смешок, кивает и придвигается ближе, уже сам медленно двигая пробно пальцами и выбивая из Люмин шумный вздох.       — Хорошо, мой свет.