Пять секунд

Мне было пятнадцать, когда я впервые пересёкся с Чон Чонгуком взглядами в грязной подворотне клуба. Он на меня посмотрел мимолётно, косо, с жалостью и презрением, словно я заслуживал от этого холодного человека только этого. Мне не было обидно и больно от осознания своего жалкого положения, но всё же от Чонгука я хотел получить сочувствия, но он всегда оставлял после себя мелкие гроши, словно я нуждался только в его деньгах. Мне было всего лишь пятнадцать, чтобы понять истинное положение дел с самого начала. Я часто проводил свои ночи в подворотнях этого клуба, потому что там мне бесплатно подбрасывали травку, иногда — грибы, но больше всего мне нравилось то, что ЛСД я получал за простой отсос, и Чонгук в одну из наших молчаливых встреч застал меня за этим занятием. Не то чтобы я испытывал стыд, когда брал в рот член малознакомого мне парня, — взгляд Чона втаптывал в грязь, словно я этого заслуживал. Я помню, как той ночью ЛСД спрятал в носок, а после напился, пытаясь перебить вкус спермы. Было мерзко от самого себя, но я этого дерьма точно не заслуживал, потому что быть зависимым — не мой выбор. Просто, когда мне было всего лишь четырнадцать, моему отцу диагностировали рак, и это ударило по мне сильно и отчаянно. Мне было слишком мало лет для того, чтобы услышать от матери: позаботься о своём отце. Я ходил в среднюю школу, прогуливал уроки, не делал домашку и ненавидел учителей, а потом в один момент узнал, что у моего отца четвёртая стадия со множественными метастазами в лёгкие и головной мозг, что означало, по словам врача, только одно: неизбежную смерть, боль от которой снизят только психотропные. Мне было всего лишь четырнадцать, и я подумал, что, раз отцу таблетки снизить боль помогают, то и моя моральная будет заглушена, ведь терять близких больно. В день, когда я впервые попробовал викодин, светило солнце, и я лежал рядом с отцом, вслушиваясь в его затруднённое дыхание. Тёплые лучи сквозь шторки собирались в причудливые образы на потолке, и мне думалось, что я наконец понял, для чего мне дана жизнь, если в ней так много боли. Но больше всего в наркотиках я любил те доли секунд, когда время замирало и у меня не хватало кислорода, чтобы сделать вдох. Я сжимал свои рёбра ладонями и смотрел на потолок в лучах закатного солнца, понимая, что это именно то, что я в этой жизни искал, — пять секунд смерти. Я пытался не употреблять много и сразу, помогая отцу выпить две таблетки, а одну складывая в карман, чтобы накопить и принять больше, ведь пяти секунд было критически мало. Вторые таблетки, которые я попробовал, — бупренорфин. От них мне было намного лучше, ведь казалось, что я знаю абсолютно всё и мне не нужно ходить в школу, чтобы получить дерьмовое образование, а после работать на ещё более дерьмовой работе. Я просто лежал рядом со своим больным отцом, а таблетка таяла под языком, и лучи солнца причудливо преломлялись, рисуя на потолке то, чего в этой жизни быть не могло, но я всё видел и запоминал. Когда мне исполнилось пятнадцать, отца не стало, но вместе с ним не стало и таблеток, а вот моральная боль возросла и притупляла во мне все остальные чувства, отчего казалось, что я живу одной тоской и болью, хотя на улице всё ещё светило солнце, пробиваясь в мою комнату сквозь щель в плотных шторах. Просто одним холодным вечером, когда мне хотелось умереть, пяти секунд у меня не было, и я впервые своровал деньги у мамы. Было мерзко от самого себя, но у меня началась ломка, и это означало только одно: без наркотиков я загнусь точно так же, как и мой отец, но отличие было в том, что я — жалкое подобие человека, а мой покойный отец — хороший человек без шанса на спасение. Я ненавидел то, вот что превратился, но и не мог стать лучше, потому что мне было стыдно признаться матери в своей зависимости. Вместо этого я впервые оказался в клубе. Там всем было глубоко наплевать на то, что мне не было даже шестнадцати, потому что у меня были деньги и спрос — единственные важные вещи для наркодилеров. Я в ту ночь, выбравшись из комнаты через окно, впервые попробовал ЛСД и узнал о Чон Чонгуке — жестоком человеке, который продаёт отменную дурь по неплохим ценам по здешним меркам. У меня не хватило смелости подойти к нему, да и денег было не так много, потому я взял самую дешёвую дурь, а после блевал в той жалкой подворотне, где мы впервые пересеклись взглядами: молчаливыми, презрительными и холодными до саднящего сердца под рёбрами. Просто я выглядел как пропащий человек, что было абсолютной правдой, а Чонгук был жалким наркодилером, который успешно зарабатывал на таких, как я. С той первой встречи мало что изменилось, потому что, когда мне исполнилось семнадцать, он так же надменно смотрел на меня и никогда не продавал свою дурь, хотя у меня вполне хватало денег и я был почти совершеннолетним, чтобы осознанно херить свою жизнь наркотой. Чон просто молчал на все мои попытки заговорить, и мне приходилось просить у таких же зависимых, как и я, покупать мне его наркоту, чтобы после с наценкой платить за неё, ведь в мире наркозависимых человечности нет. Частенько меня обманывали и оставляли без наркоты и денег, но я неплохо врал, незаметно крал, иногда подрабатывал и к предпоследнему учебному году в старшей школе мог самостоятельно получить эти жалкие пять секунд смерти. Проблема была только в том, что моя мать была неглупой, а я иногда не выдерживал. В одну из таких ночей, когда у меня закончилась травка, я попытался пройти незаметно через главную дверь, но в последнее время я слишком часто воровал, врал и уходил из дома под вечер, чтобы это закончилось привычным молчанием на семейном ужине. Загвоздка была в том, что от моей семьи остались мать и наркотики, а ещё это было слишком подозрительным, потому, когда мне было семнадцать, я впервые столкнулся с непониманием со стороны близкого мне человека. — Ты куда, Тэхён? — она сидела за столом на кухне, а мне оставалось сделать пару шагов ко входной двери, но я не мог. — С друзьями встречусь, — правдой это было только отчасти, потому что друзей к семнадцати годам у меня не было, — только Чимин, с которым мы иногда курили вместе за школой. — Да что с тобой происходит? Тебя нет дома по ночам, ты постоянно огрызаешься, стал плохо учиться, и я заметила, что в моём кошельке пропадают деньги. Скажи честно, ты ввязался в плохую компанию? Мне было стыдно в тот момент перед ней, потому что я был наркоманом, а она, когда меня рожала, вероятно, хотела, чтобы её сын стал хорошим человеком, каким был мой отец, ведь они всю жизнь учили меня быть добрым, а я стал именно тем, кем стал, и это грустно — признавать свои ошибки, никчёмность и неизбежное чувство вины, ведь в меня верили, а я с треском провалился. Мне было стыдно, но выбора у меня не было. — Думаешь, я украл твои деньги? Ты серьёзно, мам? Я ничего у тебя не брал! — я просто хотел как можно скорее вернуться в клуб, где меня ждал Чимин. — А кто? Кто ещё мог взять у меня деньги, Тэхён? — ей стало трудно дышать, и я знал о её проблемах со здоровьем, но в тот момент всё, о чём я думал, — наркотики. — Разве так мы тебя с отцом воспитывали? Учили тебя красть деньги у семьи? Что бы сказал твой отец, если бы увидел тебя таким? — Прости. В тот вечер мне было больно слышать это от своей матери, но она была права, а я был просто наркозависимым, поэтому сделал то, что сделал: молчаливо ушёл через парадную дверь, успев проскочить раньше, чем мать встала из-за стола, чтобы поймать меня. Я просто оставил её одну — разочарованную во мне, злую из-за моей лжи, правую во всех словах, сказанных в порыве ярости. Я ушёл, чтобы в очередной раз умереть на пять секунд, а она, я думаю, сидела за столом и плакала, потому что я был дерьмовым сыном, а она — хорошей матерью. В тот вечер хлопнула входная дверь, штукатурка осыпалась со стены, и это были незначительные изменения в нашем маленьком доме, потому что вместе с тем в тот вечер окончательно распалась наша семья. Окончательно и бесповоротно. Мне было семнадцать, и мне не нравились мальчики, но я в тот злополучный вечер впервые отсосал какому-то барыге за ЛСД, потому что денег у матери не взял, Чимин затерялся в толпе обкуренных подростков, а мне очень нужны были эти пять секунд, ведь внутри всё саднило, трещало и ломалось окончательно и ни одна таблетка не помогала унять боль, снедаемую меня после слов матери: что бы сказал твой отец? Он бы меня ненавидел, и мне стыдно перед ним за то, что у него такой сын, но быть зависимым — не мой выбор, как и мой отец не выбирал болеть раком. Мне было всего лишь четырнадцать лет, и я боялся всего, через что меня заставляли пройти, но сейчас мне семнадцать, и не стало менее страшно, потому что таблетки — эфемерная вещь, страх — постоянная. Я не был готов к этому вечеру, но именно в тот момент Чон Чонгук впервые подошёл ко мне и сел рядом, словно не было этих лет презрения. От меня, вероятно, пахло чужой спермой и мочой, и мы с ним никогда не зависали с одним косяком на двоих. Я в своих дрожащих руках держал ЛСД, он — бутылку портвейна, и мы долго молчали, прежде чем он впервые заговорил со мной: безэмоционально, сухо и холодно. — Нужна наркота? — Да, — она у меня уже была, но я знал первое правило зависимых: никогда не отказывайся от наркоты. — Героин или кокс? — Это как спросить: дышать или жить? — я ещё не кололся, но в последнее время возникало сильное желание, ведь Чимин это делал уже давно, а я только смотрел, понимая: это последняя стадия смерти. Чонгук в тот вечер оставил мне бутылку портвейна, немного кокаина и запах собственного унижения, потому что в конечном итоге всё равно бросил на меня пренебрежительный взгляд, словно я этого заслуживал от него. Он был сраным наркодилером, который зарабатывал на проблемных подростках, а я — наркозависимым, и он не имел права осуждать меня, но он делал именно это из года в год. Вот только в тот вечер он впервые оставил после себя наркотики и вино, тогда как раньше только мелкие гроши кидал, и это было первой ступенью в наших непростых взаимоотношениях.

Я бросила школу, сожгла тетрадки и портфели, Закурила сигарету, залила её портвейном.

После этого мы с ним не разговаривали, но Чон стабильно оставлял мне наркоту и не брал деньги, хотя уходил, вероятно, в минус, но я не пытался проявить благородство, ведь денег как таковых у меня и не было, зато не приходилось брать за щеку у чёртовых педофилов, которые часто домогались до меня, ведь здесь быстро расходились слухи. Я старался не обращать внимания и тут же сбегал домой к Чимину или же к себе, если мать уже легла спать. С того сраного момента я обозначил на карте точку невозврата — отправную, с которой моя и так дерьмовая жизнь пошла по пизде со стремительной скоростью. Было ли мне страшно? Ещё как, но выбора у меня особо и не было, потому я формировал ещё одну дорожку и вдыхал, пока время не останавливалось, и это для меня было равносильно тотальному онемению, ведь всё замирало на чёртовы пять секунд, и только чёрный наблюдательный взгляд Чонгука с другого конца клуба замечал, как сильно я был в хлам, когда ко мне тянулись чужие руки, а я не мог даже оттолкнуть наркоманов. Я просто смотрел на то, как белые пылинки поднимаются с кончика моего носа и зависают в неоновом свете, пока Чон бил кого-то за то, что они посмели коснуться меня, и это было ещё одним нашим молчаливым ритуалом. Я не спрашивал его, зачем он даёт мне наркоту и не позволяет педофилам касаться меня, ведь я был грязным человеком и уже ничего не помогло бы мне стать лучше, чем я есть. Он же не говорил, зачем так презрительно смотрит и жестоко бьёт тех, кто хотя бы подумает принудить меня к сексу. — Зачем ты принимаешь? — одним морозным вечером спрашивает меня Чон, когда мы сидим в грязной подворотне клуба. — Знаешь формулу кокса? Чонгук молчит: громко, болезненно и до фантомно морозных пятен по телу сухо. Я же не знаю, что сказать, ведь сам виноват в том, во что превратился, и никакая болезнь не сделает меня лучше. Мой отец умирал хорошим человеком, я же умираю человеком мерзким настолько, что самого меня часто тошнит на красно-оранжевый ковёр в моей комнате, который я на прошлой неделе выбросил в мусорку, когда справил на него нужду, потому что не нашёл в себе силы дойти до туалета. — Кокаин вызывает эйфорию путём активации нервных клеток в головном мозге, которые выделяют дофамин. Я просто хочу быть счастливым, — жалкий аргумент, но я привык врать, а Чонгук всегда молчит, и это нормально — быть запутавшимся подростком в этом жестоком мире, где хороших людей не любят ровно так же, как и плохих. Он с собой приносит ещё одну бутылку портвейна, я — ненависть к нему за всё то дерьмо, что он творит, и мы пьём поочерёдно из горла, словно хорошие друзья, но на деле мы — пропащие люди. Просто я об этом жалко молчу, Чонгук же агрессивно кричит, и я вижу в такие моменты в нём того жестокого человека, которого встретил в пятнадцать лет, впервые посетив этот клуб. Он безжалостно избивает даже тех, кто просто пытается выжить в этом сборище наркоманов, и мне остаётся только смотреть, как он вместе с Мин Юнги — партнёром по бизнесу — забивает насмерть подростка, попытавшегося стащить у него ЛСД. Я за него отсасывал, а этот парень был убит, и это сравнение бьёт по мне сильно и отчаянно. Чон Чонгук — агрессор, применяющий насилие с особой лёгкостью, я в этом дерьме — зависимый, и мне приходится принять в нём эту сторону, потому что он вместе с тем — мой спасатель, а наркота — то, без чего я не проживу. И мы строим с ним хлипкую паутину созависимых отношений с осознанием неминуемой смерти, ведь я — не то, что Чонгук во мне видит в эти жалкие вечера с коксом в одного, но кому вообще какая разница, кто мы на самом деле есть? — Юнги сказал, что я не в себе. Я молчу, когда Чонгук признаётся мне в этом, потому что это значит только одно: он в говно обдолбанный. Одно неверное движение, как от меня не останется ничего — только бездыханное тело в собственной крови и закладка, оставленная на чёрный день, которую я всё равно использую раньше, сорвавшись. — Не называй меня эгоистом, ведь я всего лишь не собираюсь делиться, — Чонгук кладёт свою тяжёлую ладонь с ободранными костяшками на моё плечо и крепко сжимает. — Вариант шестьдесят на сорок меня не устраивает. Я почти не дышу, когда пять секунд выбивают весь воздух из моих лёгких, а чонова ладонь ощущается как давка на горле. — Мне нужно сто процентов твоего времени, — он поворачивается ко мне и целует: больно, с кровью и вкусом портвейна. — Ты принадлежишь мне. Мне нечего ему ответить, потому что это абсолютная правда, и я открываю рот шире, чтобы чужой язык по зубам и нёбу, с укусами за незажившие ранки в уголках губ, с грязной кровью и наркотой, растекающейся по венам дофамином и отвращением к самому себе за то, во что я превратился в попытках заглушить моральную боль от потери отца. В этот вечер, когда Чон Чонгук останавливается только на саднящих засосах на моей шее и уходит в клуб с привычным молчанием, я молюсь об одном: чтобы отец не видел, кем я стал.

Помнишь, что ты сказал той самой звёздной ночью: Тебе нужно стать плохой, если со мною быть хочешь.

Он не заходит дальше и молчит ещё более отчаянно, словно наказывая меня за то дерьмо, что я творю, но я заслуживаю этого и всё принимаю, ведь теперь мы друг друга стоим: оба зависимые, больные и ничтожные, вот только у меня были предпосылки к этому неизбежному изменению, а что за душой у Чона? Я ощущаю болотный запах гниющих органов и героин, растекающийся по его организму ядом, которым он травит и меня. Я такой жизни не заслуживал, Чонгук — вряд ли. — Что у тебя на лице? — я обкуренный, и мне уже не больно, когда Чон рассматривает мои синяки и разбитую бровь. — Хосок ударил меня. — Что ты сказал? — он сжимает кулаки и яростно стискивает мой подбородок пальцами, чтобы изучить ссадины. — Где он живёт? — Нет, я не… — Я, блять, серьёзно, Тэ! Где он живёт? Я этого не знаю, но точно уверен в одном: ничем хорошим всё это дерьмо не закончится. Хоть Хосок и заслуживает быть избитым до полусмерти за всю хуйню, что он творил в школе и всё ещё творит, он, наверное, не заслуживает умереть от рук наркодилера, похеревшего жизнь многим людям. Я получил просто за то, что проходил мимо, Хосок же получит за то, что избил наркомана, и смысла в этом столько же, сколько в смерти моего отца, — никакого. — Нет, стой, стой! — я кричу: громко, отчаянно и волнительно, когда сижу в чоновой машине. — Я к нему поеду! Что ты имеешь в виду под фразой «стой»? Мне плевать на последствия, просто знай, что ему конец! Я остаюсь в этот вечер покинутым даже Чоном, потому что меня из машины выбрасывают на малолюдную улицу, где нет ни одного фонаря, а чёрная машина Чонгука скрывается за поворотом в сторону дома Хосока, адрес которого он узнал у Юнги. У меня выбора нет — я пешком иду вдоль дороги, которая, я даже не уверен в этом, ведёт к моему дому, и мать опять поджидает меня на кухне с очередным скандалом, в чём я даже не сомневаюсь. Стена непонимания вырастает между нами в тот самый вечер, когда я знакомлюсь с Чонгуком, и это дерьмово — осознавать то, что сраный наркодилер похерил всю твою жизнь за один вечер, тогда как ты пытался быть хорошим человеком на протяжении четырнадцати лет. Это сравнение бьёт по мне сильно и отчаянно, но выбора у меня нет — навал неиспользованных возможностей, на которых красная лента с надписью «наркоман». — Я за сублимацию, — говорю я Чонгуку, когда мы зависаем у него дома, потому что ему нужно принять дурь у поставщика. — Чё? — Юнги, пересчитывающий стопку денег, поворачивается ко мне и выгибает бровь. — Через плечо, придурок, — Чонгук заряжает пистолет и кивает на деньги. — Считай, мышь скоро придёт. И вновь повисает тишина, потому что всем плевать, что я думаю по поводу сексуальности и агрессии, ведь Чонгука волнуют деньги, Юнги — наркота, а меня — потерянные возможности, о которых я молчу: громко, с кровоподтёками и переломанными рёбрами. Чон меня целует и ничего не говорит точно так же, потому что у нас с ним негласное правило: никаких чувств. Я не могу заставить себя не испытывать к нему ненависть за всё то дерьмо, через которое прохожу. — Думаю, в этом нет никакого смысла! Агрессию и сексуальность можно преобразовать так, чтобы она стала полезной обществу. Только послушайте… — Скажи, чтобы он замолчал уже, — Мин берёт вторую стопку денег и пересчитывает по новой. — Сбивает со счёта. — Тэхён, заткнись, — Чонгук наводит на меня дуло пистолета. — Ты в говно обдолбанный. Я потерянно замолкаю и зажимаю ладони между бёдер, стискивая кровящие губы до боли, ведь меня душит то, кем я в глазах людей, окружающих меня, стал, — пустым местом. Мне мерзко принимать то, что от сраного наркодилера мне нужна ёбанная поддержка, но это абсолютная правда, и от себя не сбежать — только сильнее затеряться в подсознании с уничтоженными нейронными связями, где все воспоминания — подмена, я сам — фантомный образ себя прошлого. Я вообще стараюсь не вспоминать, но одно воспоминание в моей голове ранит меня сильно и отчаянно, потому что смириться я не могу до сих пор. Мне больно от того, что любви я не заслуживаю, ведь первые мои отношения заканчиваются довольно комично, но я почему-то всегда плачу. Просто одним тихим летним вечером девочка, любовь с которой казалась мне вечной, подарила мне маленькую свечку и зажгла её со словами: «Пока она будет гореть, я буду искренне тебя любить». Я тогда улыбнулся и хотел сказать, что люблю её больше, чем вчера, но меньше, чем буду завтра, но она свечку затушила одним тихим дуновением, а моё сердце разбилось громко, но ей было плевать ровно так же, как и другим людям, прошедшим мимо меня безразлично и жестоко. — Что за парень? — мне страшно, когда я не успеваю спрятаться и мышь — бритый мужик с татухами на лице и пистолетом в руке — спрашивает у Чона, какого хера я вообще в этой гостиной оказался. Я, если честно, не знаю, потому что дома мать, Чимин в больнице с передозом, а я здесь, ведь идти мне больше некуда. — Чувак, он свой, расслабься, — Чонгук косо смотрит на Юнги и поднимает руки вверх, пытаясь этим спасти ситуацию. — Малышка любит наркодилера? — мышь подходит ко мне ближе и смотрит прямо в глаза, вытаскивая из кармана, к моему облегчению, всего лишь пакетик с мелкими кристаллами. — Или наркотики? Чем шныряешься? — Чувак, не трогай его, он не будет. — Заткнись, Чон, я не у тебя спрашиваю, — на Чонгука наводит ружьё второй поставщик, и я начинаю дрожать заметнее, потому что мне только семнадцать, чтобы умирать в сраной квартире наркодилера от руки второго барыги. — Хочешь попробовать? — мышь трясёт пакетиком перед моими глазами и раскрывает его. — Всего лишь мет, детка. На кончике ножа пара кристаллов, но в руках этого мужика моя неизбежная смерть, и Чон Чонгук — больной ублюдок, приведший меня к этому, — только смотрит своими чёрными глазами, потому что его голова под дулом пистолета, моя — рассыпается от наркотиков, и мы ничего не можем сделать с тем, в кого превратились. — Ну, же, открой рот, — мышь подносит кончик ножа к моим губам, и я их размыкаю, слизывая медленно, осторожно, лишь бы этим же ножом мне не отрезали язык, чтобы я навсегда заткнулся о том, что видел. — Правда хорошо, детка? Меня тошнит, и я валюсь на диван, когда слышатся выстрелы, крики и звон моего сердца, разбитого вдребезги, ведь тело мыши лежит напротив моего мёртвым грузом, кровь его каплями растекается по кончику носа и впитывается в диван, а Чон Чонгук — ёбанный наркодилер — молчит, словно Юнги из пистолета убил не человека — животное. Но мышь, хоть и был отбитым и обкуренным, всё равно оставался живым, пока его не убили за то, что он накачал меня наркотой. Вот только я просто не успел спрятаться в комнате до его прихода, тогда как он дал мне то, в чём я нуждался, и смысла в этом убийстве ровно столько же, сколько в смерти моего отца, — никакого.

Ядовитой улыбкой сверстников провожаю, Мы с тобой ошибки, нас уже не исправить.

Я заслуживал этого? Я плохой человек? Ответом мне служит тишина: звенящая, тоскливая и морозная.

***

Я нахожу Тэхёна окончательно и бесповоротно разбитым в грязной подворотне клуба, переполненного барыгами и торчками, когда он отсасывает какому-то парню за наркоту, и мне его искренне жаль, потому что в карих радужках, затопленных чернотой зрачка, я отчётливо вижу себя в детстве: побитого отцом, запуганного матерью и с вечной виной за всё то дерьмо, через которое прохожу. Просто так получается, что одним морозным вечером, когда я продаю наркоту таким же, как и он, проблемным подросткам, я замечаю его в этой обдолбанной массе и ненавижу этот момент больше всего, ведь ребёнок в Тэхёне нуждается в доме, а я — сраный наркодилер — зачем-то беру на себя ответственность отвести его туда. Жалею ли я об этом? Очевидно, потому что это сложно — не давать наркоману дурь, когда у тебя ей весь дом напичкан и ты — ёбанный наркодилер, зарабатывающий на тех, кто зависим, но не от наркоты — от желания выпасть из реальности, где одна правда ничем не лучше другой. И у меня нет выбора, потому что всё это — игра с нулевой суммой. Победитель только один, а я смотрю на то, как Тэхён херит свою жизнь, отдавая ему кокс: либо так, либо он на него насосёт. Мне в какой-то момент становится страшно, что сердце его просто перестанет биться, как это было с Джином — моим покойным другом. Как это, вполне возможно, будет и с Тэ, если он не остановится, но мы с ним по нарастающей доходим одним холодным вечером до героина, и я прячу шприц, прежде чем он его найдёт, потому тяжёлая абстинентная отдача откладывается до следующих выходных, ведь у меня есть крек, у Тэхёна — желание умереть на пять секунд, когда я буду молиться об одном: спасении ни в чём не повинной души. Верю ли я в Бога? Отчасти, ведь, продавая наркоту, я подвожу людей к краю пропасти, где позади них ненависть к самим себе гниёт с мерзким запахом разлагающихся органов, впереди — пустота. Буду ли я наказан за это? Попаду ли я в Рай? А может, мне самое место в Аду? Я не знаю ответы на эти вопросы, но воспитавшая меня бабушка говорила так: не твоя вина в том, что люди — мерзкие создания. Я смотрю на Тэхёна и мерзким его не считаю — покинутым, скорее всего, или же сломленным. Просто ему хочется домой, а я могу отвести его туда, взяв за руку, каким бы обдолбанным в говно он ни был, потому что это Тэхён — хороший человек, которому всего лишь нужна помощь. — Гук, я не верю в Бога, — мы сидим с ним в дешёвой кафешке рядом с заправкой, и мне нравится пить дрянной кофе из пластмассовых стаканчиков. — Знаешь, что? — а что я могу сказать насчёт этого наркоману, когда зрачки его чернеют от мета? — Богу поебать, веришь ли ты в него, — вопрос только в том, верю ли я сам в то, что говорю? — Он верит в тебя. — Ну, не знаю, — Тэхён качает головой и ставит ноги на край мягкого диванчика, прижимая согнутые колени к груди. — Это классно звучит, но ничего не значит. У него на одной коленке дыра и ссадина с детским пластырем, который мы нашли в бардачке машины Юнги. Вторая коленка грязная, где-то есть капли крови, а толстовка велика на несколько размеров, потому что моя, но это в любом случае здорово — видеть Тэхёна живым и с карими глазами, ещё осознанными, полными тревог и тоски, но всё равно человечными. Дерьмово в этой ситуации только то, что он принял дурь, а я только в этот момент понимаю, как прекрасен мир за секунду до взрыва. — Конечно, это что-то значит, — я делаю спешный глоток остывшего кофе и сравниваю родимое пятно на кимовом носу с маленькой кляксой, оставленной горячим солнцем. — Если бы Бог в тебя не верил, ты бы сейчас не дышал. — То есть ты хочешь сказать, что мой папа умер, потому что Бог не верил в него? — Тэ, это не то, что я… — Меня ничто так не злит, как этот ёбанный аргумент. Мне стыдно, потому что этого я знать никак не мог: Тэхён говорил о себе только то, что он наркоман. Мы вообще с ним редко что-то обсуждаем, ведь по разные баррикады с желанием уничтожить друг друга с особой жестокость. Загвоздка только в том, что ребёнок внутри Тэхёна хочет обрести дом, я же нуждаюсь в стабильности, и мы херим жизнь друг другу изо дня в день. Просто мне в какой-то момент неизбежно приходится принять, что кроме ненависти я никогда ничего не заслужу от него, ведь он — наркоман, я — ёбанный наркодилер, и мы плетём паутину созависимых отношений, где множество «правд» превращается в груду ничем не примечательных «истин». — Это не то, что я имел в виду, — а о чём я тогда говорил? — Просто каждый раз, когда кто-то выживает после массовой стрельбы или какого-то ужасного землетрясения, они всегда говорят: я выжил не просто так. Бог спас меня не просто так. У меня есть предназначение. И я думаю: окей, то есть вы говорите, что ваша жизнь важнее, чем жизнь шестилетнего ребёнка, который умер в этот день, или младенца, который умер в этот день, или любого, блять, другого человека, который умер в этот день? У вашей жизни есть предназначение, да? Ну, тогда почему у вас есть предназначение, а у моего отца нет? Его слова заставляют меня задуматься, и я молчу: болезненно, с придыханием и виной, оседающей пылинками на старую скатерть в придорожном кафе, больше похожем на забегаловку. — А ты вообще продаёшь наркоту, — по щеке Тэхёна бежит слеза, и я не имею права её стереть, потому что наше первое негласное правило звучит так: никаких чувств. Вот только я ничего не могу с собой поделать, когда о нём мне хочется заботиться. — Как ты это оправдываешь? — Знаешь, мой дядя заработал диабет, потому что питался в Макдональдсе, — я допиваю кофе и мну стаканчик. — Ну, им же за это ничё не будет. — Я на месте Бога не стал бы пускать директора Макдака в Рай, — Тэхён вытирает мокрые щеки и натянуто улыбается. — Я бы сказал: Бог в этом месте не живёт, идите все нахер. Я сжимаю губы и киваю, потому что это абсолютная правда, а я — всё ещё жалкий наркодилер, и мне нет смысла отрицать то, что после своей смерти меня ждёт не успокоение — ещё более болезненное дерьмо, потому что я сам довёл всё до точки невозврата — отправной, с которой только падать и падать в бездну, пахнуть в которой будет моим разлагающимся телом и сожалением о всех принятых решениях. Успокаивает одно: страшнее всего прыгнуть в эту бездну, а вот лежать на дне с переломанными ногами уже не так страшно. — Как ты хочешь, чтобы твоя мама запомнила тебя? — как наркомана, отсасывающего за ЛСД? — Как человека, который очень старался быть тем, кем не мог.

Она нырнёт с головой в этот мутный, трёхцветный мир. Зелёный, чёрный, белый.

К новым поставщикам приходится ехать с невменяемым Тэхёном, потому что идти ему некуда, оставить его не с кем, и он сидит на заднем сидении авто, подпевая какой-то дерьмовой песне в своей голове под недовольный взгляд Юнги. Просто сегодня нам либо повезёт, либо нет, и последний вариант означает одно — смерть от пули в висок, ведь по-другому дела у наркодилеров не решаются. — Скажи, чтоб он заткнулся. — Тэ, помолчи, пожалуйста. На входе в дом, оставив Тэхёна в машине, мы натыкаемся на двух мужиков. У одного в руке пистолет, у другого — ружьё, и я уже представляю, как мои мозги разлетятся по стене последними нейронными связями, но это отчего-то дарит мне покой, словно так я наконец пройду череду дерьма, из которого вся моя жизнь состоит, а дальше будет только солнце и пустота. Загвоздка только в том, что я не употребляю, а без наркоты мне светит только колония за незаконную торговлю дурью. — Вы одни? — дуло пистолета нацелено в мой лоб, и это не пугает — дрожью ползёт по телу, как от холода. — Да, — сколько бы дерьма Тэхён не творил, сказать о том, что он с нами, равносильно предательству самого себя, потому что первое правило наркодилера: сдерживать обещания. Даже если о них знаешь только ты. Даже если никому твоя помощь не всралась. — На пол! Живо на пол! Когда дуло упирается мне в спину и меня поднимают за горловину кофты, чтобы отвести в просторную гостиную, я думаю о том, что для своих двадцати прожил неплохую жизнь. Быть наркодилером — не преступление, когда повсюду люди совершают большее зло, чем продажа наркоты, — убийство человека, когда сердце его, разбитое вдребезги, валяется на тротуаре и все проходят прямо по нему, словно оно и не билось пару секунд назад. Так настолько ли я плох? — Чё, блять, за дерьмо? Это кто такой? — в гостиной на меня смотрят испуганные глаза, и карей радужки почти не видно — только чернота с запахом разложения. — Чувак, он с нами, — я смотрю на то, как Тэхён сжимается от страха, и единственное, за что я хочу попросить прощения у Бога, — за потерянного мальчика, который так и не обрёл дом. — Не трогай его, я серьёзно, он ничего не скажет. — Раздевайтесь! Я должна знать, что на вас нет прослушки! — в кресле, за двумя мужиками, сидит женщина, и в её дрожащей руке фарфоровая чашка с кофе. Я совру, если скажу, что мне от неё не мерзко. — Иначе вас всех пристрелят, — единственный, о ком я волнуюсь, — Тэхён. Стоять в чужой гостиной полностью голым для меня привычно, беспокоиться за кого-то — нет, и я знаю, что сам виноват в том, кем стал, но сам факт этого причиняет мне жуткий дискомфорт. Просто одним морозным вечером я понимаю: наша жизнь нам не принадлежит. Грустить о ней будем не мы — те, кто нас окружал, и это с треском ломает внутри меня что-то важное, потому что я смотрю на то, как грубо Тэхёна уводит один из мужиков, когда он отказывается раздеваться, и ничего не могу с этим сделать. Дуло пистолета упирается прямо в моё горло, стоит мне сделать хоть один шаг, чтобы его с этим мужиком в другой комнате не оставлять. Виню ли я себя за это? Могу ли хоть как-то спасти его? Ответа нет — только молчание: угнетающее, шипящее и колючее. — И это говорит наркодилер, который привёл старшеклассника на наркосделку? — я сижу на лестницах в гостиную, на мне всё ещё нет одежды, и в спину упирается дуло пистолета, но живой Тэхён сидит в этой же гостиной и молчаливо считает полоски на ковре, и больше для меня ничего не имеет значения. — Он моя семья. — То есть ты доверяешь ему? — Доверил бы жизнь, — и это абсолютная правда. Проблема только в том, что Тэхён — зависимый, и это не значит ничего хорошего: сложные взаимоотношения с людьми, нестабильное эмоциональное состояние, аутоагрессия, проблемы с алкоголем, рискованное поведение и дальше по списку, пока красным вся жизнь его не будет перечёркнута одним-единственным словом «смерть».

Чтобы променять всё, что делает людей людьми На зелёный, чёрный, белый.

Пиздец подкрадывается неожиданно. Я просто не ожидаю этого, и когда Тэхён пропадает из моей жизни на целые месяцы, я не могу ничего сделать, потому что он — наркоман, я — сраный наркодилер, и мы играем в игру под названием «нездоровые отношения», где я его жизнь и херю, и пытаюсь спасти, ведь сам запутался в собственных предрассудках, лжи и откровенном невежестве. Просто затерялся где-то в прошлом, когда меня впервые избил отец, а теперь смотрю на последствия этого дерьма, а мост падает-падает-падает, пока меня не придавит. Просто я не справляюсь, и никому нет никакого дела до того, что всем бывает больно, каким бы дерьмом люди не занимались. Я в этом списке отбросов первый, и к Тэ меня не пускают, ведь он в больнице после передоза, а я — его погибель со вкусом ЛСД и кокса, которыми он уничтожает последние нейронные связи мозга. Это меня пугает, потому что, когда он похерит всё окончательно, меня может никогда больше и не вспомнить. Тогда я стану призраком его прошлого, затерявшись в лабиринте чужих интересов подобно лабораторной крысе. Просто я всю свою жизнь иду вразрез с собственными интересами, и, когда мне исполняется двадцать один год, я впервые осознаю это так же ясно, как и то, что с этим дерьмом надо заканчивать, потому что ночные кошмары мучают меня даже днём, хотя, казалось бы, какого хуя я получаю это, если травить себя наркотой — осознанный выбор каждого зависимого? Не я выбирал, быть им наркоманами или же нет, но кому какое дело, если именно я снабжаю их дурью? Но в тот солнечный вечер я решаю Тэхёну кокс больше не давать, потому что мой сон превращается в череду подмененных воспоминаний, где я — сторонний наблюдатель чужой смерти от передоза, и меня после этого тошнит на ковёр так же, как Тэ, задыхающегося от ёбанного кокаина. Ведь я всё ещё помню, как вёл себя Джин, когда у него начиналась ломка. — Ты принимаешь наркоту в моём доме? Чувак, ты, блять, принимаешь наркоту в моём доме? — Нет, Гук, я не принимаю! Чё за хуйня, я ничего не принимаю! — в его руке осколок, направленный на меня, и Джину глубоко наплевать, что я — его лучший друг, смирившийся со всем этим дерьмом. — Отойди от меня! Не трогай меня, или я тебя убью! Не трогай меня! Наркоманам просто насрать, кто ты такой, если ты запрещаешь им принимать дурь. — Если честно, вся эта твоя история с наркотой меня уже напрягает, — я выкуриваю косяк на чьей-то вечеринке, и Тэхён сидит рядом со мной, на другом конце дивана, и ничего уже не говорит о том, что у него был передоз. Мы встречаемся с ним впервые на вечеринке абсолютно незнакомого мне чувака, и я не хотел его видеть, но мы неминуемо сталкиваемся, и всё, что мне остаётся, — смотреть в карие радужки, скуривать травку и молиться, чтобы эти глаза больше не были чёрными в темноте морозного вечера в сраной подворотне клуба, где одни торчки и барыги. — Да что ты говоришь, — он улыбается, но я ему не верю. — Нет, правда, Тэ. Просто… Ты мне нравишься, я скучал по тебе. Мы друг другу ничего больше не говорим, потому что в этом столько же смысла, сколько в моей жизни, — никакого. И я к двадцати одному году мирюсь с этим фактом, ведь я тот, кто я есть, и больше нет необходимости строить из себя что-то, ведь всё так или иначе вскрывается, когда мы стоим у пропасти и не решаемся прыгнуть. Мне у этой пропасти приходится оказаться раньше, чем я, вероятно, должен, но это тоже ничего больше не значит. — Открой дверь, прошу, — Тэхён смотрит на меня сквозь решётчатую дверь, а моя рука на ручке, но я никогда её больше не поверну. — Я не стану помогать тебе убивать себя, Тэ, — это наша вторая встреча после вечеринки, и лучше бы её никогда не было, потому что знать его — задыхаться ёбанные пять секунд, и это больно до саднящего сердца, разбитого вдребезги. — Умоляю, впусти меня! Какой же ты говнюк, блять, — он цепляется пальцами за решётку и смотрит умоляюще, но мне слишком больно, чтобы посочувствовать ему после всего этого дерьма. — Ты — не закончивший школу наркодилер, понял? Сраный неуч-наркодилер с атрофированным мозгом. Это ты виноват! Ты во всём виноват, Гук! Если ты сейчас же не откроешь эту дверь, клянусь, я буду тебя ненавидеть до самой смерти! Я, блять, никогда не прощу тебе этого! Пошёл ты нахуй, херов наркодилер! — Прости, — я закрываю вторую дверь, чтобы больше никогда не видеть Ким Тэхёна, а он кричит под ней ещё несколько минут, умоляя меня дать ему дурь, но в конечном итоге мы замолкаем оба: тихо, безболезненно и абсолютно потерянно, ведь если я не впущу его, буду ненавидеть себя так же сильно, как если дверь открою, добив его этим окончательно. Тэхён в этот солнечный вечер молчит по той лишь причине, что я не дал ему пять секунд смерти, я же от того только, что понял всё гораздо позже, чем должен был, а сейчас догорел, и смысла в этом дерьме ровно столько же, сколько в наших нездоровых отношениях, — никакого. Я окончательно и бесповоротно сгорел, меня больше не спасти, а его ещё можно, но это уже не моя обязанность. Уже не моя. Я просто наконец понял: это пожар, а я горю изнутри. И я правда пытался его потушить, но вместо воды лил керосин, и это только моя вина. — Поцелуй меня, — я принимаю экстази в первый раз в своей жизни, и мне хочется верить, что Тэхён передо мной настоящий, но он всего лишь галлюцинация, и это бьёт по мне сильно и отчаянно. — А может, ещё отсосать? — фантомный Ким стоит напротив и держит в руке зажигалку. — Да не-не, сосать не надо, ты просто поцелуй! — он этого не делает, растворившись раньше, чем я успеваю коснуться воздуха в свете неона. Единственное, что сделать я не успеваю, — перехватить зажигалку, брошенную Тэхёном в меня, и всё возгорается, а я окончательно и бесповоротно сгораю, словно никогда не существовал. Я держу дуло пистолета у подбородка, а вся дурь смыта в унитаз, и терять мне больше нечего, потому что точка невозврата преодолена ещё тем морозным вечером, когда я впервые увидел пятнадцатилетнего мальчишку в клубе, полном торчков и барыг, но ничего с этим не сделал — только пожалел его, а надо было спасать, пока не поздно. Вот только сейчас ему семнадцать, мне — двадцать один, и жалеть о прошлом — хуёвая затея, если пять секунд давно прошло. Я нажимаю на курок спокойно, в надежде, что Бог примет меня в Рай, как принял того сраного директора Макдака, и мне больше не страшно. От меня остаётся только записка этим солнечным вечером, когда я решил покончить свою хуёвую жизнь самоубийством. «Я по горло сыт подлыми людьми. Это суицид моей веры в мир».

Малышка любит дилера…

Но Ким Тэхён не любит Чон Чонгука.