Рождество в Петропавловской крепости

Я, однажды, истаю, исчезну бесследно, покину Светлый, радужный мир, познавая великий покой. Свод небес оставляя, паду в мировую пучину, Лишней каплей вливаясь в ленивый, усталый прибой. Буду облаком плыть над широким, безбрежным простором Над утесом взметнусь пламенеющей искрой зари. Разобьюсь на осколки игривым, лучистым узором Чтобы светлой любовью твой мир навсегда одарить. Стану ветром горячим, пески поднимая в пустыне Или льдинкой усталой застыну в арктической мгле. Я прошу, вспоминай мое грешное имя, Позволяя к тебе прикоснуться, хотя бы, во сне.

Ночной визит духа князя Разумовского вверг и без того несчастную обессиленную Анну в состояние шока. Какой Кирилл Владимирович негодяй! Она лежала в постели, вспоминая родной профиль у окна, что ей привиделся, такой безжизненный, усталый и бледный. Аня много плакала. Горе ее было безгранично. Она не знала, где Яков, и не было никакой возможности узнать. Воспаленное сознание рисовало тревожные картины, одну мрачнее другой. Дар пропал бесследно, сколько бы она не звала духов, ни один так и не пришел на ее отчаянный зов. Больше она не чувствовала сумеречного холода, который так донимал ее раньше. Беспокойство о судьбе Якова ужасно мучило ее. Следы крови в коридоре гостиницы и найденное на окраине города тело филера не предвещали ничего хорошего. Неизвестность просто убивала. Давно были забыты все горькие, но нелепые обиды, ревность к блистательной Нине Аркадьевне, дурацкие ссоры. Наверное, это было вообще не с ней... или в прошлой жизни. Да нет, с ней! Как она, Аня, могла так нелепо и глупо себя вести! Как могла так эгоистично страдать от его благородной вежливой сдержанности! - Боже, прости меня! Она горько плакала. - Боже, прости и его! Лишь бы Яков был жив! - Боже, ты всегда испытывал его, и так мало дал ему счастья, тепла и настоящей жизни, полной любви близких людей, пожалуйста, не поступай так с ним! Час проходил за часом. Наверное, барышня вымолила у Бога жизнь своему возлюбленному, потому что в тот момент, когда она особенно горячо просила за Якова, неизвестный ей жандармский полковник отказался подписать обвинительный приговор. Назначенная было смертная казнь через повешение не состоялась. Представленные документы не убедили чиновника в виновности надворного советника Штольмана, и он настоял на тщательном расследовании дела силами жандармерии и прокуратуры. *** Родители не трогали Анну. Несколько раз в день Прасковья ставила перед барышней чашку чая с вареньем или бульон. Аня послушно выпивала все, что ей давали. От душевных переживаний она не могла ничего есть. К счастью, родителям хватило мудрости не настаивать ни на совместных обедах, ни на ужинах. Аня почти не выходила из комнаты. Добровольное затворничество растянулось на несколько дней. - Как долго это будет продолжаться?! - маялась в кабинете мужа Марья Тимофеевна. Будучи словно парализованной ужасом от невозможности хоть чем-то облегчить страдания дочери, она сидела, бессильно заламывая руки. - Маша, Анна влюблена. У нее, очевидно, со Штольманом был роман. С Яковом Платоновичем явно случилась большая беда. С большой вероятностью он может быть убит. Анна никогда не сталкивалась с подобными потрясениями. Боюсь, пока душевные раны не затянутся, мы не увидим дочь прежней. Остается только набраться терпения и попытаться облегчить ей эту ношу. Аня была уверена, что Штольман никогда по доброй воле не оставил бы ее. То, что ему пришлось уйти - это вынужденная необходимость. В своем письме Яков пообещал вернуться, но она догадывалась, что в их жизнь вмешался безжалостный злой рок. Ее возлюбленный находился на краю вечности. Человеку трудно спорить с судьбой. Вступая в схватку с безжалостным фатумом, нужно быть сильным. Яков именно такой человек. Он воин, он не сдастся, он сильный и смелый. Только бы он выжил в этой схватке! Она ничего не знала о судьбе того, кому обещалась, не знала, какие дальнейшие испытания приготовила ему жизнь. Но Анна всем сердцем просила за своего любимого. Она без устали горячо молилась, и этот порыв, а иногда и труд, давали ей хоть какое-то облегчение. Она верила, что молитва, произнесенная со всей искренностью чистой души, хранит ближнего и дает ему силы. Дает свет и надежду. Яков! Приглашение Варфоломеева поехать с ним в Петербург Анна восприняла с глубоким недоверием. Это был чужой для нее и непонятный человек. Где была помощь полковника, когда Штольман так в ней нуждался? Нет. Аня чувствовала, что доверять полковнику опасно. И потом, таинственную папку Яков передал на хранение ей, а не отдал Варфоломееву. Это ли не знак, что сам Штольман полковнику тоже не доверял. *** Из коридора с большими окнами, наполненного солнечным светом, Яков шагнул в вечный полумрак одиночной камеры. Он осмотрелся. Гладкий каменный пол. Скругленные стены помещения поднимались крутым сводом на высоту более трех метров. Яков продолжил изучать камеру. Это было помещение площадью примерно 6×4 метра. На широком окне стояли толстые тройные решетки. Само окно было расположено довольно высоко, почти под потолком, не дотянешься. Сразу за ним виднелась высокая глухая стена, поэтому в камерах царил полумрак. Света попадало совсем немного. Дополнительно камера освещалась двумя электрическими лампочками, которые тюремщики включали снаружи. Яков осмотрел кровать. Если в камерах полицейских участков были обычные койки, то здесь тюремщики подошли к делу с изобретательностью. Кровать была железная, намертво привинченная к стене, низкая, с туго натянутой под сеткой простыней. Захочешь, к примеру, повеситься, так ослабить простыню нужно было еще умудриться. Зато поверх простыни было расстелено толстое, на редкость добротное шерстяное одеяло. Такое большое, что можно в него завернуться целиком, и еще бы осталось. Значит, холодом пытать не будут, и на этом спасибо! С профессиональной точки зрения, камера представляла собой чудеса инженерной мысли. В стены были врезаны железные пластины-двери, которые можно было открыть только снаружи. Под одной оказался рукомойник с водопроводным краном, под другой ватерклозет. Стула и стола в камере не было. Старая железная дверь была такой чудовищной толщины, что выломать и вынести ее мог разве что направленный взрыв. Посередине двери имелось специальное отверстие для подачи пищи, а прямо над ним была прорезь под толстым стеклом для соглядая. Яков с ужасом подумал, что его ожидает полное лишение приватности. Какая гадость! Ходить в туалет при зрителях ему еще не доводилось. Безусловно, человек - такая скотина, которая привыкает ко всему. Но как же противно. Охранники наблюдали на Яковом неотлучно. Из хорошего в камере Штольман отметил отличный ремонт, чистоту и абсолютно новые вещи, свежий чистый воздух и сносное отопление. *** Через несколько тяжелых дней, проведенных в постели, слез и молитвы, Анне, находящейся еще в глубокой меланхолии, словно в утешение, приснился сон. Она стояла в огромной незнакомой гостиной у большой рождественской елки, дивно украшенной восковыми ангелами, бумажными балеринами, мандаринами и конфетами. Рядом с ней стоял нарядный и ласково улыбающийся Яков Платонович. Он обнимал ее за плечи и осторожно целовал в щеку. Аня посмотрела на свою руку. На ней сияло венчальное кольцо. - Мамочка! - закричали у нее за спиной. Аня обернулась и.... сон закончился. Она проснулась с полным ощущением реальности происходящего и предчувствием великого щемящего сердце счастья. Такого, что слезы выступили на глазах. И она, и Яков в этом сне давно позабыли свои беды, горе и отчаяние. Они были счастливы! Яков Платонович, молодой, счастливый и красивый так радовался предстоящему Рождеству. Они целовались. Но когда же это все произойдет? Это было сродни чуду, но Аня была уверена, что она видела свое реальное будущее. Яков жив, с ним все будет хорошо, а это значит, что и она должна быть сильной! Хватит пугать родителей и лить слезы в подушку. Аня словно очнулась. Она осторожно встала с кровати, надела домашние туфли и села у зеркала. Впервые за прошедшую неделю девушка взглянула на себя. Из отражения на нее смотрели тревожные глаза незнакомой барышни. Аня стала другой. Повзрослевшей, сильной, смиренной и спокойной. После этого сна появилась уверенность, что сколько бы времени не продлилась разлука, они с Яковом все преодолеют. Мария Тимофеевна очень обрадовалась появлению дочери в гостиной и ее доброй, чуть смущенной улыбке. - Аннушка, ну наконец-то, девочка моя! Садись скорее, будем пить чай! Аня подошла к столу и взяла чашку. - Виктор! Аня встала! - радовалась мама. Адвокат Миронов вошел в гостиную. Он ласково улыбнулся жене и дочери, но на душе у него словно кошки скребли. С утра один из доверителей, местный купец, принес ему столичных газет. Он нашел новости в них заслуживающими внимания адвоката. Желтое издание называло известного сыщика петербургской полиции немчурой, предателем и шпионом. Журналисты, со всей очевидностью, исполняли чью-то злую волю и отрабатывали заказ, уничтожая репутацию Штольмана на корню. Из злобного текста, полного желчи, Миронов понял главное: по политическому обвинению надворный советник заключен под стражу. Дело очень серьезное. Виктор Иванович обязательно расскажет об этом дочери, но сегодня едва ли. Анна только встала, а известие было весьма неприятным. Как бы опять не слегла от шока! *** Унтер-офицер, сопровождавший Штольмана до камеры, вручил ему потрёпанную тетрадь. - Господин Штольман, это каталог книг тюремной библиотеки. Вам дозволено получать на выбор по две книги в неделю. Перед выходными я буду приносить каталог. Через час постучите в дверь трижды, заслонка откроется, и вы назовете номера нужных книг. Если в каталоге или книге будет хоть одна пометка - пятном, ногтем, карандашом, то книгу изымут из библиотеки и уничтожат. Будьте аккуратны. В противном случае, вы лишитесь права пользования библиотекой. - Хорошо, я понял! - спокойно ответил Штольман. - Если захотите пить, стучите один раз, если умыться, то дважды, если нужно в туалет, стучите четырежды. Вот так, господин надворный советник, теперь вы себе не принадлежите совсем! - подумал Штольман. - Учтите, ни ключник, ни надзиратель с вами разговаривать не в праве. Я говорю только сегодня, чтобы ознакомить вас с тюремным распорядком. Когда Штольман получил все разъяснения относительно своего быта, дверь камеры захлопнулась и настала мертвая тишина. - Ну вот, я и один! - сказал Яков и обернулся к двери. В прорезь сквозь толстое стекло за ним неотрывно смотрели два глаза. - Да нет, кажется, не один, - вздохнул Штольман. С этого дня Яков мужественно приучал себя терпеть это жуткое ощущение невозможности скрыться от чужих глаз. Единственными звуками, соединяющими его с внешним миром, был все тот же хорал: "Я молюсь силе любви". Когда короткий напев обрывался, наступала мертвая тишина. Яков, не спавший несколько дней, бросился на кровать. Его покинули все мысли и чувства, они остановили свою безумную гонку, и теперь он погрузился в спасительный мертвый сон. - Яков! - звала его во снах Анна. - Яков... Барышня из его снов не плакала. Она печально улыбалась и ласково смотрела на него. Следующие пару дней Яков просто спал. Будил его неизменный стук открываемой заслонки. Еду приносили по часам, четыре раза в день. Спустя несколько суток Яков, наконец, почувствовал, что сила воли и трезвость ума начали возвращаться к нему. Он проснулся со здоровым ощущением пустоты в желудке. Проснулся от голода. Хотелось есть. Заслонка хлопнула, напоминая о том, что принесли ужин. Штольман взял поднос с едой и начал разглядывать свой нехитрый паек. На подносе он увидел оловянную миску с маленькой деревянной ложкой, деревянную кружку с молоком и здоровый кусок хлеба. В миске была запеканка из белой рыбы с грибами. Яков подозрительно принюхался и все осмотрел, не найдя в приготовленной пище недостатков. Посуда была чистой, новой. Приготовлено все довольно вкусно. Молока в кружке оказалось этак с пол-литра. Штольман чувствовал себя диким волком, который в минуту слабости поменял гордость и свободу на еду. Но что было делать? Голодать глупо. Иногда Яков, меряя шагами камеру то вдоль, то поперек, а то и вовсе по кругу и, постоянно ощущая на себе противный неотрывный взгляд из-за стекла, размышлял о побеге. Это были лишь те естественные мысли, которые, наверное, свойственны каждому арестанту. Сам Штольман не стал бы бежать даже при открытых дверях. Для него, как человека чести, существовал только один благополучный исход - полное оправдание. Его угнетал позор, а вовсе не смерть. Яков от скуки много занимался чисто теоретическими рассуждениями, восхищаясь рациональностью устройства камеры. На его педантичный взгляд более практичной системы просто придумать было нельзя. Арестантам было предоставлено все необходимое для поддержания здоровья, учитывались привычки касательно опрятности, питания и даже курения, обращались с заключенными вежливо. Яков ни разу не услышал ни оскорбительного слова, ни неуважительного жеста. Но не это было главным. Он чувствовал, что в преддверии вечности. Чистилище. Мир для него словно более не существовал, а он умер для мира. Яков чувствовал себя довольно беспомощным, хоть и гнал от себя это отвратительное чувство. В сухом остатке было ясно, что он отдан во власть чужой силы. Мужчина, привыкший сам заботится о себе, быть самому себе хозяином, теперь даже собственной жизнью и смертью не располагал. Покончить самоубийством здесь было невозможно. Все было хитроумно продумано до тонкостей. В камере не было ни дверных ручек, ни гвоздей, ни даже спинки кровати, чтобы привязать веревку и повеситься. У него нет нормальной простыни, нет вообще ничего, чтобы эту веревку изготовить. Стены прямо от пола специально наклонённые, биться о них головой не имеет смысла. Острые углы отсутствуют. Кровать низка до такой степени, что и стоя на коленях, голову о нее разбить невозможно. Металл в руки не дают, посуда деревянная, вилок узникам не полагается. В конечном счете, всевидящее и недремлющее око за стеклом так или иначе пресечёт любую попытку самоубийства. Свет горел практически всегда, днем ярче, ночью чуть приглушеннее, так что надзиратели все время видели Якова. Поначалу неотрывный взгляд, от которого не спрячешься, казался невыносимой пыткой, но потом Штольман привык. **** - Анна, нам нужно поговорить! - улучив момент, обратился к дочери Виктор Иванович. Прошло уже несколько дней. Анна немного успокоилась и по-прежнему коротала время в своей комнате, не стремясь выйти из дома. Аня подняла на батюшку глаза, и тот положил перед ней газету. Судя по громким заголовкам, это было издание столичной прессы. На всю страницу гремел заголовок: "Разоблачение немецкого шпиона: знаменитый петербургский следователь помещен под арест". Аня схватила газету и пробежалась глазами по строчкам. - Так Яков Платонович в тюрьме? - растерялась она. - Да, и, очевидно, по политическому делу. Эта газета не единственная. У меня есть еще и другие. В них одно и тоже - грязные отвратительные обвинения. - Я не верю ни единому слову этих писак! - отчеканила Анна, решительно отодвигая газету, но затем вновь хватаясь за нее. - Яков Платонович где-то в заключении, оторванный от мира, неспособный оправдаться, а желтая пресса накинулась на него, как свора собак. - Не только на него, на иностранцев во власти. Думаю, это чей-то заказ. Газеты пестрят самыми отвратительными инсинуациями, особенно достается немцам. - Но папа, как я понимаю, дело сейчас только на этапе дознания. Ведь в нашей стране есть цензура. Почему не обуздают эту травлю? - Я думаю, Аннушка, у господина Штольмана достаточно врагов, и все выпады желтой прессы щедро оплачены. Положение у Якова Платоновича тяжелейшее. Если дали команду травить, да еще такими методами, дали информацию в прессу и цензура пропустила, то дело плохо. - Мы можем что-то сделать? Узнать, где он? Навестить? Помочь? - взмолилась Аннушка. - А мы ему, простите, кто? - возмутился Миронов. - Я люблю его папа! Яков Платонович сейчас совсем один! Виктор Иванович широко раскрыл глаза на свою, такую отчаянную, дочь. Он, конечно, догадывался об их чувствах, но чтобы вот так прямо и бесстрашно заявить о своей любви... - Этот господин за полтора года тебе даже предложение не сподобился сделать. Ты даже не невеста. Может, оно и к лучшему. В противном случае, этот позор пал бы и на твое имя! - Мне все равно! - Так, дочь, считай, что я этого не слышал. Тебе не должно быть все равно на доброе имя. Это имя дала тебе твоя семья. - Яков Платонович просто не успел, папа. Он обещался мне. Сказал, что мы должны быть вместе. Я ему верю. Папа отдышался, прикрыл глаза, успокоил бешено колотящееся сердце и продолжил: - Пойми, Аннушка, у политических свое судопроизводство, свое дознание. Дело открыто только для жандармерии. Оно закрыто не только от адвоката, но даже от прокурора. Права подданного Российской Империи в тюрьме, где содержат политических преступников, почитай, врагов государства, не действуют. Помочь сейчас господину Штольману может только он сам, или его петербургское начальство, если, конечно, пожелает вытащить своего чиновника. Помочь ему может и моя любовь! - подумала Анна. - Но я буду пробовать что-то узнать, хотя бы просто на уровне слухов. В высоких кабинетах сидят тоже люди, у меня есть некоторые связи. С кем-то я встречался на дознании и в суде, с кем-то учился. Что для тебя не сделаешь, дочь! - Спасибо, папа! - обняла его Анна. Виктор Иванович прижал ее к себе покрепче. - Ты отдашь мне те газеты? - спросила она. - Конечно, отдам. Ей богу, Анна, лучше не читай. Только душу растревожишь. - вздохнул отец. *** Тяжелее всего Штольман переносил душевные переживания. Мысли о бесчестии иногда овладевали им с такой силой, что неукротимый поток рассуждений остановить было невозможно. Яков вскакивал с кровати, и, словно дикий зверь, попавший в клетку, метался по камере. В такие минуты он чувствовал, что буря внутри приближается к точке кипения. Все телесные ощущения вдруг словно исчезали, а за ними все мысли и чувства, вместе с ощущениями пространства и времени. Яков тонул в бездонной пропасти. Это было особое состояние души, абсолютно безымянная и безбрежная душевная мука. - Яков...Яков! - звала его в темноте любимая. Он шел на ее голос и этим спасался. Как долго это могло продолжаться, минуты ли, часы, Яков не помнил, как не помнил и то, что упал на пол. Очнулся он уже на кровати, поднятый, очевидно, тюремщиками. Голова и руки болели от удара. В воскресенье Аня пошла в церковь помолиться за Якова Платоновича. Священник, хоть и встретил неприветливо, но пустил ее. Он больше не говорил Ане про грехи. Посмотрел на нее сердито, но препятствий чинить не стал. Аня поставила свечи за здравие своей семьи и своего возлюбленного. За Якова Платоновича Анна молилась особенно истово. Она просила у Бога заступничества, помощи и поддержки. В своей молитве она обещала, что сделает все от нее зависящее и просила благословение. В воскресенье с Яковом что-то произошло. Он вдруг всем сердцем почувствовал, что нечто жуткое отступилось от него, а именно странное чувство полной заброшенности. В нем пробудилось чувство близости Господа. Откуда-то появились силы. Яков с головой укрылся теплым одеялом, и его сморил сон без сновидений. Утром надворного советника опять разбудил грохот открываемой заслонки. Якову принесли завтрак. На подносе были: молоко, пшённая каша и булочка с маслом, яйца, все очень свежее и в достаточном количестве. Рядом неожиданно оказались две заказанные книги Оборудование камеры работало как часы. После утреннего умывания вдруг открылась дверца в глухую нишу, и Штольман услышал голос: "Войдите, пожалуйста, в эту нишу, камеру нужно будет помыть". Хорошо. Яков последовал приглашению. Дверца за ним тут же закрылась. В маленькой нише нашлось сиденье. Через несколько минут дверца опять открылась, и Якова выпустили. Камера была вымыта, проветрена и чистотой напоминала больничную палату. Однажды вместе с жандармским полковником к Штольману вошел старый генерал, высокий и аристократичный. Это был комендант крепости. Штольман не был с ним знаком, но неоднократно видел его на придворных торжествах. Генерал посмотрел на него, поздоровался лишь кивком и обвел взглядом камеру. Яков хотел обратиться к нему, но генерал молча покачал головой и вышел. Мучительная загадка обвинений так и не разрешилась. Яков взял одну из книг и попытался читать. Он никак не мог сосредоточиться. Новый страх охватил его, мучительный страх за Анну и мысль о том, как она может бояться за него. С самого ареста он ничего не знал о любимой женщине. А что, если немыслимое, случившееся с ним, зацепило и ее? Этот страх завладел Яковом и не отпускал. Днями напролет он ни на миг не отступал. Чем глубже Штольман погружался в эти панические мысли, тем оправданнее казались ему такие опасения. Анна засветилась в расследованиях, где в качестве противоборствующей силы были сторонники английской партии. Помимо этого, он отдал Анне злосчастную папку, подвергнув ее тем самым по своему скудоумию ужасной опасности. Душевную пытку Штольмана молчаливо фиксировали всевидящие очи тюремщиков. С собора каждый час звучали обрывки хорала. "Я молюсь силе любви" было тем единственным посылом, что проникало в его горькое беспокойное одиночество извне. Яков был отдан на произвол неотвратимости. Чувство тревоги с каждым днем нарастало, превращаясь в невыносимые душевные терзания. Лишь одно успокаивало его воспаленное сознание. - Яков! Яков! - кричала ему девушка с глазами цвета неба. - Я люблю тебя, Аня! - беззвучно отвечал ей Штольман. *** Анна, будучи барышней образованной, конечно, знала, откуда берутся дети. И, как истинная барышня своего времени, всегда имела представление о том, как важно беречь себя до брака и горе той, кто пойдет против этой простой истины. Она прекрасно знала и то, что близость с мужчиной может привести к зачатию ребенка. Поэтому, когда через полмесяца Анна заподозрила, что беременна, она удивилась не слишком сильно. Скорее, она подумала, что это - знак свыше. Их любовь благословили. Яков, исчезнув по воле обстоятельств, в утешение оставил ей ребенка. Он, разумеется, не хотел, чтобы вышло все вот так... Да, Аня понимала, что мыслит, как блаженная дура и должна сейчас, как минимум, переживать за свою репутацию, но ничего не могла с собой поделать. Слишком хорошо ей стало от этого подарка судьбы. Она не знала, что будет с ней дальше, как сложатся ближайшие месяцы ее жизни. Но ею, вопреки всему, завладела такая эйфория и такое блаженство, что уверенность, что все будет хорошо, день ото дня только крепла. Вот он, новый смысл жизни, такой понятный и осязаемый. Ребенок! Внутри нее его ребенок! Чудо-то какое! Она все время прислушивалась к себе, пытаясь найти доказательства того, что не ошибается. Как женщины понимают, что беременны? Их тошнит? Снятся рыбки? Им хочется соленых огурцов? Спросить совета и поделиться таким важным открытием было не с кем. Аня прекрасно себя чувствовала, разве что грудь побаливала. Рыбки ей не снились. Она украдкой гладила совершенно плоский живот. Женские дни которые у нее были не слишком регулярными, вдруг пропали совсем. Но вот что странно, мама рассказывала, что они с папой ждали рождения Ани почти 4 года. А тут иступленное поспешное соединение двух горячо любящих людей, и сразу дитя. Не смотря на пугающие обстоятельства их с Яковом жизни, Аня была очень рада и искренне считала, что этот ребенок - благословение Божие. То, что произошло между ней и Яковом было прекрасно. Это были минуты совершеннейшего счастья, и она ни о чем не жалеет. Вот только о ребенке Аня пока никому не скажет. Этому счастью нужна тишина. Мама рассказывала, что иногда женщины теряют детей... Она, Аня, выносит и родит этого ребенка во что бы то ни стало! Зачатие произошло в конце декабря, значит ребенок должен родиться в конце сентября. Кажется. Посоветоваться было не с кем. У нее даже нужной книги не было! У Анны был большой запас времени до родов, чтобы все хорошо подготовить. Она решила, что продолжать жить в Затонске не будет. Нужно уехать. Поближе к возможному месту заключения Якова, подальше от осуждающих взглядов и негодяя Рябушинского. Журналист так смотрел на нее... С жадным профессиональным любопытством, словно ждал от нее горячих новостей, которые он тут же напечатает в газете на потеху своим читателям. Всякий раз, увидев его, Анна спешно перебегала на другую сторону улицы. А ведь скоро она бегать не сможет. Нет, в Затонске оставаться нельзя, они обязательно вернутся сюда, но только позже. Когда Якова освободят и реабилитируют, они вернутся вместе. А пока ей обязательно поможет дядя, нужно только написать ему. Мария Тимофеевна определенно чувствовала что-то. Она не могла точно ухватить суть происходящего и даже сформулировать. "Неладное"? - нет. "Не то"? - тоже нет. Дело было в ее единственной дочери. Аннушка вела себя удивительно спокойно. Вернувшись домой после суток, проведенных в гостинице и пропажи господина Штольмана, она словно омертвела. А теперь вдруг воспряла духом, разом отпустив печали. Ее дочь определенно вернулась к жизни. Она успокоилась, осела дома и, хоть иногда грустила, грусть ее была удивительно светлой. Анна охотно общалась, рисовала, играла на фортепьяно. Ее больше не интересовали ни расследования, ни полицейский участок. Несколько раз к ее дочери с надеждой заходил господин Коробейников, но Анна, напоив его чаем, неизменно выпроваживала. Мария Тимофеевна хоть и дивилась ее умиротворению, но была рада произошедшим в дочери переменам. Глядишь, они ее, такую очаровательно-спокойную, кроткую и красивую замуж выдадут! Женихов достаточно, а про Анну у нее все время интересуются. Да и как не интересоваться такой умницей и красавицей из хорошей семьи. Как все-таки хорошо, что ее роман с господином Штольманом окончен! Нет, конечно, чрезвычайно грустно, что его привлекли по политическому делу, ведь Виктор говорит, что бывшего полицейского оговорили... Однако для Аннушки это печальное происшествие только к лучшему. Надворный советник, с его репутацией дамского угодника и дуэлянта был совершенно не подходящей парой для ее замечательной дочери. А теперь, тем более! - Аннушка, почему ты не ешь кашу? - удивлялась Мария Тимофеевна. - Ты же знаешь, как полезен такой завтрак. - Для кожи, волос, фигуры, - покорно повторила Аня мантру мамы. - Именно! Ты совсем перестала есть! Бледная! Может быть, ты увлеклась новомодными диетами? Я запрещаю тебе ставить эксперименты над организмом! Ты слышишь меня? - Слышу. - усмехнулась Анна, и зачерпнула ложкой овсянку. - Вот и умница! - похвалила мама дочь и экзальтированно поцеловала ее в макушку. Аня чувствовала себя обманщицей. С одной стороны, она никого не обманывала, но она умалчивала... Молчание - это тоже обман. Письмо дяде она отправила несколько недель назад. Призналась во всем и попросила привезти ей книгу по акушерству. Она хотела узнать все самое необходимое. Как растет ребенок по месяцам, как изменяется самочувствие. В Петербурге она обязательно сходит к доктору, но не здесь, в Затонске, где ее знает каждый. О том, чтобы пойти к Александру Францевичу не могло быть и речи. Да, доктор никогда никого не осуждал, и ее бы понял, но она не могла. Стремление хранить все ото всех в тайне распространялось и на милого, доброго доктора. К тому же, природную стеснительность никто не отменял, ведь Александр Францевич знал ее еще маленькой девочкой. - Петр Иванович? - удивленно обернулась к неожиданному гостю Мария Тимофеевна. Она смерила брата мужа улыбкой ядовитой змеи. - Вы же сказали, что едете в Европу не менее, чем на год?! - Ну не смог я, решил, что хватит сорить деньгами... - Это похвально! - К тому же я чрезвычайно соскучился по родной племяннице! Петр Иванович мазнул ласковым взглядом по лицу племянницы и на мгновение прикрыл глаза, мол, все хорошо, я - могила! - Дядя! - растроганно поприветствовала его Анна. - Ты привез? - уже в комнате спросила его племянница. - Привез целых 3 книги и все разные, новейшие. Я полистал, картинки, честно говоря, жуткие ... кошмар. Дитя мое, ты уверена, что хочешь это читать? Большую часть терминов я не понял. Анна нахмурилась. Естественно, хочет! - Может, все-таки к доктору? - довольно быстро добавил Миронов. - О чем речь? - в комнату быстро зашла подслушивающая Мария Тимофеевна. Она вырвала из рук опешившего родственника книги. - Что это?! - Книги... по акушерству! - неопределенно пожал плечами Миронов. - Аннушка, зачем тебе эта пошлость? Ты могла бы все спросить у меня! Порядочной барышне не требуется так много знаний. - Мама... ты всегда знала, что я хочу учиться. - И что? - Я хочу поступить в повивальный институт в Петербурге на курс акушерок. Я уже все узнала, а дядя, он поедет со мной... - Только этого не хватало! Витя! - крик несчастной Марии Тимофеевны чуть не перешел в визг. Впрочем, это был лишь ритуал. Как бы мама не сердилась, она заранее уже знала, что отпустит дочь. *** На третий месяц все более и более безнадежного мучительного ожидания, энергия у Штольмана иссякла. Она утекла, как песок сквозь пальцы. И тогда, в одну страшную ночь произошло нечто, не поддающееся осмыслению. Душа Якова отделилась от тела, она была в камере, но отдельно от бренной плоти. Он видел себя сверху, лежащим на кровати, равнодушно наблюдал измученное лицо и прикрытые веки. Яков видел, как его грудь вздымается от тяжелого дыхания, видел, свои закрытые глаза. Руки сжимали книгу, которую он взял в библиотеке. Яков все это видел до мельчайших подробностей, видел камеру, забытый обед в прорези заслонки и даже неподвижный внимательный взгляд тюремщика за стеклом. Странно, но Штольману было настолько все равно, что он не испытывал ни малейшего сострадания к лежащему внизу Якову Платоновичу, своему двойнику. Потом камера словно исчезла и душа полетела над полями. Он очутился в деревне. Штольман увидел маленького кудрявого мальчика на руках прекрасной голубоглазой девушки в светлом кружевном платье. Они стояли у окна. Это была Анна. Она показывала мальчику запряженный экипаж и тройку лошадей. Он бесконечно долго смотрел на нее. Эту картину душа Якова тоже созерцала с равнодушием пассивного наблюдателя, но он знал, что Анна в этот момент счастливо замужем, и у нее все в порядке. Картина неожиданно исчезла, и с нею пропало все остальное. В том числе, Штольман потерял свое телесное "я". Он потерял все свои ориентиры. Долго ли продолжалось оцепенение, Яков не знал. - Яков! Пожалуйста! Очнись, любимый! - кричал голос Анны из темноты. Он шел на него, словно слепой щенок. Сначала он не мог вымолвить ни слова. Проклятое косноязычие преследовало его даже здесь. Наконец, он собрался с силами и крикнул: - Аня! В себя Штольман пришел уже другим человеком. Он обрел способность, когда совсем невмоготу, развоплощаться, покидая тело. Однако Яков больше не рисковал и оставлял свое душевное "я" рядом с телесной оболочкой. Тюремщик, который наблюдал за ним за дверною прорезью, заметил продолжительные припадки оцепенения. Однажды Яков опять находился в таком состоянии. Он увидел, что дверь открылась и жандарм в сопровождении двух солдат и военного врача подошли к кровати. Яков услышал, как доктор окликнул его по имени. Потом и все присутствующие начали звать арестанта Штольмана, щупали у него пульс, осматривали зрачки. Душа Якова фиксировала все эти манипуляции совершенно безучастно. - Инъекцию камфоры ему! - наконец сказал доктор. Ему сделали укол, и Яков почувствовал, как тело пробудилось. Врач посчитал это болезненное состояние арестанта началом психической болезни. Для поддержания здоровья Якову Платоновичу Штольману были предписаны ежедневные получасовые прогулки и жаркая баня с последующим холодным душем. *** Жандармский полковник внимательно и задумчиво смотрел в окно на прогуливающегося по внутреннему дворику опального надворного советника. - Пожалуй, он дошел до нужного состояния, - сказал он собеседнику, - с завтрашнего дня начнем допрос.

Я, однажды, истаю, исчезну бесследно, покину Светлый, радужный мир, познавая великий покой. Свод небес оставляя, паду в мировую пучину, Лишней каплей вливаясь в ленивый, усталый прибой. Буду облаком плыть над широким, безбрежным простором Над утесом взметнусь пламенеющей искрой зари. Разобьюсь на осколки игривым, лучистым узором Чтобы светлой любовью твой мир навсегда одарить. Стану ветром горячим, пески поднимая в пустыне Или льдинкой усталой застыну в арктической мгле. Я прошу, вспоминай мое грешное имя, Позволяя к тебе прикоснуться, хотя бы, во сне Лилия Савельева