Стив и Рождество

Стив всегда верил в рождественское чудо. Не в настоящие чудеса и Санту, конечно же, но в радость, тепло семьи и дружеского общения, предвкушение чудесного праздника, наполненного близостью и родством. Сначала его мама, а потом и Баки умели превратить обычный вечер в волшебный праздник, и Стив всегда, всегда ждал этого дня с замиранием сердца, откладывал каждый лишний цент, чтобы приберечь его на стол и на подарок для Баки. За годы (счастливые, счастливые годы) вместе у них появились свои традиции, способы провести этот день так, как было идеально для них двоих. Баки готовил вкуснейший закрытый мясной пирог, одно из старых семейных блюд его матери, а Стив украшал их комнатку сбереженными за годы игрушками, красивыми свечами, гирляндами. Днем они шли гулять, любовались принаряженным городом, а вечером было время только для них двоих. Для поцелуев, ароматного чая или подогретого вина, Рождественской Песни по радио и счастья быть вместе. Рождество всегда было для Стива особенным временем, драгоценным и связанным с одним-единственным, самым важным человеком в его взрослой жизни. Живя в будущем, Стив от Рождества бежал. Спасался в миссиях, в зале, до остервенения уничтожал груши. Отворачивался от празднично украшенных витрин, скупо кивал на поздравления и игнорировал, игнорировал, игнорировал. Надо было просто пережить декабрь, этот худший месяц в году, и можно было жить дальше, с уже привычной, и почти терпимой болью утраты. А потом случилось “Озарение”, вскрывшаяся и уничтоженная Гидра и Зимний Солдат. Баки. Живой, беспамятный, искалеченный и смертоносный. Бесследно исчезнувший после Потомака. Чудовищная вина и не менее чудовищная надежда рвали Стиву душу на части, пока он искал, искал и искал. Весна сменилась летом, а лето осенью. Баки как сквозь землю провалился, ни одного верного следа, нигде. Наташа смотрела с сочувствием, включалась в поиски, но даже с помощью Черной Вдовы они не продвинулись и на шаг. “Он Призрак, — говорила Наташа, зябко передергивая плечами. — Нам лучше отступиться, Стив.” Стив не желал впадать в отчаяние, хотя эти бесконечные и бесплодные месяцы давили на душу тяжелым грузом. Баки вытащил его. Вспомнил Стива, хотя бы на грани ощущений. И не желал, чтобы его нашли. С наступлением декабря по душу Стива пришел новый демон, травивший нутро кислотой хуже прежнего. “Баки вернется на Рождество” — шипел он, сцеживая сладкий яд в сердце. “Будет ждать тебя дома в Сочельник”. “Ты сможешь обнять его, так сильно и крепко… — нашептывал сам Дьявол ему на ухо. — И он простит тебя… Скажет, что любит… Вы снова будете вместе… ” Беспочвенная, жалкая, глупая надежда выматывала, Стив злился на себя, пытался сопротивляться, но за неделю до Рождества сдался, объявил перерыв в поисках и вернулся в Штаты. Купил живую ель, высоченную, пушистую, густо пахнущую праздником, украсил квартиру. Впервые с тех пор, как его откопали и заставили жить в будущем. Холодильник был набит продуктами, Стив считал дни, нервно шнырял по комнатам, состояние качалось от апатии и отрицания до болезненного нервного возбуждения, когда он судорожно пытался делать имбирное печенье или перевешивал игрушки на елке или клацал и клацал мышкой, перерывая интернет-магазины в поисках лучшего подарка. В Сочельник затаился в квартире, никуда не выходя с самого утра. Отпер замки. Снова отклонил все приглашения на завтрашний праздничный ужин. Провел день в кресле в углу, неотрывно глядя на елку и мягко мерцающие огни гирлянды. На ночь заставил себя уйти в спальню и до утра прислушивался к звукам, вздрагивая на любой шорох и сжимая кулаки до белых следов от ногтей. Каждый раз это оказывался просто ветер или ночной прохожий. Наступил день Рождества. Стив с трудом затолкал в себя завтрак, от бессонной ночи (а до этого еще двух) в глаза будто песка сыпанули. “Сегодня, сегодня Баки вернется…” Демоны опять принялись за свое, нашептывали и нашептывали сладкую ложь, а у Стива уже не было сил сопротивляться им. Он так долго был без Баки. Он больше не мог быть без него. Днем, спохватившись, он торопливо оделся и вышел из дома, направился в сторону празднично украшенных главных улиц. Будто, если он отклонится от правильной традиции, то волшебства не случится. Шатался по улицам почти три часа, слепо глядя на улыбающихся, в приподнятом настроении людей. Редкие падающие снежинки холодили шею в упрямо распахнутом вороте куртки, а в голове как живой звучал ворчливый, полный заботы голос Баки. “Я больше не могу простудиться, Бак” — шепотом отвечал ему Стив, а Баки только фыркал на это недоверчиво и тянулся поправить у Стива шарф. Стив моргал, видение пропадало, чтобы появиться со следующим воспоминанием. В кофейне у дома Стив купил два стаканчика густого ароматного какао, мысленно ругая себя на глупость. Осторожно толкнул незапертую входную дверь, до этого постучав ботинками о придверной коврик, чтобы сбить оставшийся снег. Квартира была пуста, конечно, но Стив не позволил разочарованию утянуть себя на дно. Вечер только начинается и ему еще предстоит приготовить праздничный ужин. Стив провозился до позднего вечера, но мог считать, что справился. И хоть пюре получилось немного водянистое, а запеченное мясо почерневшее по краям, но это была настоящая праздничная еда. Ингредиенты для глинтвейна ждали своего часа около плиты, ведь его лучше пить горячим, укрывшись вдвоем одним пледом. Стив подождет, пока Баки… подождет полуночи. За час до двенадцати он зажег свечи, положил себе в тарелку немного еды, но не притронулся. Сердце глухо и больно стучало в груди, душу разрывало от противоречивых эмоций. Было стыдно за глупые, детские мечты, Стив пытался следовать голосу разума, умом знал, что ничего не произойдет и чуда не случится. Но тот тощий бруклинский паренек, который таился где-то глубоко в душе Стива, он так горячо и отчаянно надеялся и Стив дал ему, себе, разрешения побыть в этот вечер тем ребенком и верить, верить, верить, с неистовой силой еще юной души. На рассвете Стив соскреб с тарелок нетронутый ужин, вытер влажные дорожки со щек, задул оставшуюся непрогоревшую свечу. Телефон завибрировал, высветив номер Наташи. — С рождеством, Стив, и у нас миссия. Стив поднялся, встряхнулся, беря себя в руки. Боль от разрушенной надежды уходила внутрь, привычно скрываясь под вибраниумным панцирем. — Выезжаю. *** Две недели в Перу, влажная жара, бесконечные ливни, ползучие ядовитые твари в непролазных джунглях — Стив сатанел от усталой ярости, от дикой неприрученной природы, такой чуждой, агрессивной и странной. Выплескивал свою злость и горькую боль от невозвращения Баки, дал волю обиде и гневу. Возвращались уставшие, пропахшие джунглями, с фантомным звоном в ушах от несмолкающих круглые сутки насекомых. После тридцатиградусной душной жары прохладный и все еще праздничный Нью-Йорк с выпавшим снегом был словно насмешкой, издевательской картинкой несбывшейся мечты. Стив, вымотанный до предела и со все еще с тлеющей на дне злостью, наскоро вытер ботинки от налипшего снега пополам с перуанской грязью, устало потянул носом приятный запах пирогов, явно от соседей, ввалился в квартиру, скидывая рюкзак и щит в прихожей. Гирлянда так и светилась, как Стив ее и оставил, пол под елью густо усеивали опавшие иголки, подарок для Баки был сдвинут в сторону, оставив полосу в ковре из игл. На этой мысли Стив будто споткнулся, крутанулся, бессмысленно вскидывая руку, в которой не было щита. — Он черный снизу, — сказал Баки, сидевший в темноте и глубине кухни, а Стив едва не рухнул на колени, подкошенный невозможностью зрелища. — Кто? — хрипло выдавил Стив, схватившись за стену, чтобы не упасть, не спугнуть Баки. Сердце колотилось словно бы в горле, внутри оглушал несмолкаемый рев, ладони кололо от немедленного нестерпимого желания схватить Баки, убедиться в реальности, прижать к себе, удержать здесь, навсегда, навсегда. Стива трясло, он жадно всматривался, пытаясь объять разом всю картинку и все мельчайшие детали. Волосы темные, длинные, заправлены за уши, черный ворот водолазки под самое горло, глаза такие прозрачные из-под разлета бровей. — Наш пирог, — тихо, почти шепотом ответил Баки, касаясь кончиками пальцев круглой формы с пирогом внутри. — Черный снизу. — Почему? — так же тихо спросил Стив, на ватных ногах дойдя наконец до стола, усаживаясь напротив. — Все подгорело. Я не справился. Он не подходит. Баки толкнул форму к краю, но Стив перехватил его руку, погладил прохладный твердый металл. — Он идеальный, Бак. И прекрасно нам подходит. Стив настойчиво потянул его к себе, и через мгновение Баки был в его объятиях. Теплый, живой, вкусно пахнущий пылью, порохом, подгоревшим тестом. Домом, собой, счастьем. В груди сдавило, Стив не сдержался, зарылся носом в его шею, оставляя невесомый поцелуй, притискивая крепко-крепко, лишь бы унять хоть на секунду воющую в груди нужду. Стив хотел сказать, как сильно скучал. Как искал и ждал, так долго, три года в будущем и еще семьдесят лет во льдах. Хотел сказать, как бесконечно любит, и как бесконечно виноват. Но смог сказать только: “Баки”. — Я почти ничего не помню. — Неважно, я за двоих помню, — тут же отозвался Стив, крепче стискивая объятия. — Главное, ты вернулся, и я… — Не хотел, чтоб ты был один на Рождество. Мы всегда были вместе на Рождество, — повторил Баки. — Я же успел? Он беспокойно завозился, оглянулся беспомощно. — Конечно, успел, милый, — хрипло выговорил Стив. — Ты вовремя. Попробуем пирог?