forever and ever.

Эи рыдает на его руках. Его юная, ещё совсем не познавшая будущего Эи; его божество, его враг — и его бесконечная звёздная Вечность. Она вся в слезах; пропахла дымом сражений, заработала так много ран, и кимоно ее в крови, а в глазах... в глазах застыл ужас — Казуха ощущает, как чудовище страха заставляет Эи трястись. Ее колотит. Она скулит, подобно раненому зверю. Ещё минутами назад она стояла перед ним, непоколебимая и нерушимая, с мечом Мусо Иссин в уставших, обагренных руках. Сражения остались позади. И там, среди кровоцветов и сломанных копий, осталась она-прошлая. Осталась она-юная, она-легкая, она-скромная; там, во мраке, возле тела собственной сестры, Вельзевул уже изломана и разрушена. Эи-тень выходит на передний план. На лицо Эи падает первый солнечный луч, и Казуха в молчании наблюдает за тем, как у нее все начинает болеть. Как зарождается пустота. Как горе, невыносимое горе, хочет вырваться наружу. Как хрустит и трескается ее безупречное самообладание. Вот Эи проходит к нему; ее походка тверда, и меч сверкающий едва ли не касается травы — и каждый шаг совершается лишь для того, чтобы самурай будущего мог видеть: богиню не сломить. Ее гордость — вся с ней. Ее пропасть — вся в ней. И чем ближе Эи к Казухе, тем тяжелее ей не прыгнуть в пустоту. А он молчит — и нет лезвия острее, чем его молчание; нет пытки пуще, чем нехватка слов. Поэтому Эи сдается. Ещё совсем юная, но уже такая сильная и переломанная, потемневшая, она встряхивается всем телом, Мусо Иссин падает из ее рук на землю. Эи впивается пальцами в свое лицо, Эи вдыхает резко и глубоко, Эи упирается ногами в землю, едва стоящая, и горбится, словно пытается свернуться в кокон, спрятаться сама в себя, скрутиться в змия, пожирающего собственный хвост. У Эи боль. И нет слов, способных усмирить такое чувство. Казуха догадывается о том, что происходит внутри Вельзевул — Эвтюмия наверняка шатается из стороны в сторону, и куски пространства, врезаясь в друг друга, разбивают Эи изнутри. В ней всё — кровоточит. Она вся истекает кровью. Она — в красном и фиолетовом. Она трясется. Казуха считает до пяти, прежде чем шагнуть ближе; его взрослая, мозолистая ладонь кажется очень странной рядом с аккуратным лицом Эи — самурай касается ее теплой щеки, большим пальцем проводит по грязному следу. Казухе уже за тридцать; едва ли помнит, как из настоящего угодил в прошлое, но в воспоминаниях ещё свежа встреча с Райден Макото — казалось бы, ещё вчера... ... Ещё вчера (нет, за много дней до этого) она смеялась над его рассказами о быте моряков и поучала, что такой благородный воин, как он, уж точно должен сохранить свой род. Макото безупречно сверкала жизнью — но угасла столь быстро и горько. И этот потухший пожар жизнелюбия превратил и Эи — в пепел. Поэтому Эи рассыпается. Поэтому Эи держится ещё несколько секунд, прежде чем схватиться за руку самурая и взвыть, и возопить, и зарыдать, уткнувшись в грудь его. Итак. Ее трясет. Казуха гладит темные волосы тяжёлой ладонью, касается девичьей маковки губами — и так стоит, подобно благородному клену, укрывающему под сенью своей робкую, молодую сакуру. Его грозная, его устрашающая, его Вечная богиня. Его клинок, его соратница, его бессмертная Владычица. Его улыбающаяся, его смеющаяся, его так много раз целованная Эи будущего. "Она бы желала видеть, — он смыкает руки на спине Вельзевул, словно прячет ее за рукавами своих одежд, и слушает, как она задыхается от слез, — как ты справишься с этой болью. Время не спасет — оно не лечит, кто бы что не говорил, но печаль станет легче, а воспоминания — теплее. Плачь, Эи. Ведь время просит слез — а тот, кто ни единой не прольет, однажды разорвется на куски". У этой Эи ещё нет того панциря, через который Казуха пробивался лет десять назад, когда принадлежал своему времени; эта Эи — ещё промокшая, помятая, уставшая Тень, которой суждено встать во главе всей Инадзумы на долгие годы, века вперёд. Но это будет завтра; будет тогда, когда его божество прольет все слезы, когда устанет лить их — и скорбь ее оставит след неизгладимый на сердце девичьем. На сердце божества. И если ему положено сопроводить ее, свою Вечность, сейчас — то Казуха готов. Готов до самой старости помнить, как в далёком будущем со всею нежностью качал Великого Сёгуна на своих руках; как украдкой забирался на балкон, носил букеты кленовых листов и расплетал тяжёлую чароитовую косу, прежде чем целовать аккуратную шею. Срок жизни человеческой так мал пред бессмертием архонта... но и это — не страшно. Есть немало тех, что прожили недолго, но остались в памяти навсегда. ... А Эи плачет. И ее трясет. От девичьих плеч пахнет гарью. Пока великое Время не вернёт Каэдехару домой, он будет рядом. Будет здесь. Со всей своей преступной человечностью.