Дороже жизни

      Очередная грозовая вспышка рваной линией разрезала пополам черное, как уголь, небо, и за тотчас последовавшим громовым раскатом на влажную темно-серую землю обрушился самый настоящий ливень. Мелкий моросящий дождь накрапывал с самого утра, и девушка нисколько не сомневалась, что к вечеру разразится самая настоящая буря. Для октября в их южной местности это было вполне естественно, но, невзирая на надвигающееся ненастье, Уэнсдей не потрудилась взять с собой дождевик. Напрасная попытка спрятать от влаги и холода пустую оболочку тела, которое и так уже давно ничего не чувствовало. Острый нож, фонарь, книга мертвых и небольшой мешок с личными вещами и фотографией директрисы Уимс были всем, что ей на сегодня требовалось.       – Вещь. Не отставай.       Одинокая, отделенная от некогда целого человеческого тела рука сиротливо застыла в высокой мокрой траве, но, услышав оклик, нехотя продолжила движение за маячившей впереди фигурой. Уэнсдей знала, как ему не хотелось сюда тащиться. Пять беспокойно бегающих с самого утра пальцев упорно сопротивлялись, до последнего отговаривая девушку от задуманного, однако безрадостная, апатичная, прирожденно унылая и мрачная Уэнсдей Аддамс была непреклонна. Вещь знал, что она всегда добивалась своего. Как и то, что ей совершенно нечего уже терять, а последнюю (и единственную) свою возможность хоть как-то вернуть к жизни самое ценное и дорогое она просто не могла оставить неиспользованной.       Старое, заросшее многолетними сорняками и бурьяном кладбище встретило их зловещим безмолвием. Практически круглый год поверх усеянной гниющими мертвецами земли стелился густой зеленоватый туман, обволакивающий медленно бредущие ноги редких посетителей беспросветной тоской и могильным холодом. Невысокие покосившиеся надгробия стояли тесно друг к другу и хаотично мелькали со всех сторон, будто пытаясь зажать некстати зашедших сюда в столь неуместное время суток гостей. Уэнсдей любила кладбища. Царственная обитель навечно усопших, она дарила непоколебимое чувство покоя, умиротворения и надежности среди тех, кто более во счастье себе не испытывал ни малейшей привязанности к этому грязному, утопшему в глупости и злодеяниях миру.       И, конечно, кто в отличие от живых не умел лгать, притворяться и предавать.       Но как же больно было от того, что теперь в этом злосчастном фатальном месте покоилась та, что в один прекрасный момент сумела достучаться до ее черствого, безэмоционального, не знающего любви и тепла сердца, чтобы поселить в нем крохотный лучик надежды, света и добра.       Просто потому, что ей хотелось хоть изредка видеть улыбку на вечно мрачном и недовольном лице Уэнсдей Аддамс.       Достигнув крайней по правому ряду могилы, Уэнсдей бросила на землю мешок и остановилась. Порывистый ветер трепал полы длинного черного платья. Воспаленные красные глаза в который раз наполнились слезами, и девушка едва сдержалась, чтобы не заголосить навзрыд. Зря она думала, что выплакала их все во время похорон любимого скорпиона в далеком детстве. Как оказалось, их осталось еще немало для тщетного страдания по той, что так искрометно и трагично покинула этот мир из-за гнусных проделок хитрой двуличной ведьмы Мэрилин Торнхилл.       Или же Лорел Гейтс, если хотите.       Наскоро вытерев рукавом платья слезы, Уэнсдей шагнула к могиле. Стоящие по обе стороны живые цветы давно завяли. На гладкой свежей надгробной плите виднелась эпитафия:       «Здесь покоится Лариса Уимс, 1974—2022. Чудесная женщина, выдающийся человек и самый любимый директор городской академии Невермор».       Сердце кольнуло, будто проткнутое тысячами иголок, и Уэнсдей Аддамс рухнула на колени. Перед глазами поплыло, живот замутило, и она едва сдержала в спазмированном желудке скудные остатки постного ужина. Кишащая дурными мыслями голова тотчас явила в памяти холодный ненастный день, длинную похоронную процессию под зонтами и утопающий в живых лилиях посреди нее гроб. Ну разве думала она, что по прошествии всего пары месяцев в глупой академии с кучкой метаморфозных фриков уже не сможет представить свою жизнь без возглавляющей ее величественной статной женщины, поклонницы строгих деловых костюмов и ярких красных помад?..       На этом мертвом безрадостном унылом пустыре – точно нет.       Собравшись с силами, девочка заставила себя поднять голову и вновь взглянуть на могильный камень. Сквозь плотную дождевую завесу ей не сразу удалось разглядеть новую, небрежно выведенную красной краской поперек надгробия надпись:       «ШЛЮХА».       Чертовы ублюдки.       Девушка уже примерно представляла, кому могло прийти в голову написать такое, а потому решила разобраться с вандалами завтра же, намалевав кое-что похуже поперек их гнусных ухмыляющихся рыл их же собственной поганой кровью.       Стирать было бесполезно: надпись успела высохнуть и теперь лишь смутно размазывалась под барабанящими по черному мрамору тяжелыми каплями дождя.       Ладно, это подождет.       Уэнсдей вздохнула. Пора было начинать.       – Вещь, нож.       Преданная рука-помощник нехотя забралась в мешок и выудила оттуда большой остро заточенный клинок. Не обращая внимания на упорно тянущие ее в сторону выхода пальцы, Уэнсдей склонилась над могилой и начертила кончиком на сырой земле большой круг. Специальные магические символы располагались в определенном порядке по контуру, и девушка тщательно проверила правильность начертания каждого из них. Дождь немного утих, и она очень надеялась, что на время обряда знаки не смоются.       – Вещи и фото Уимс, Вещь.       Испуганная пятерня застыла, обреченно сознавая, что роковой обряд вопреки всем его воззваниям и мольбам все же состоится, и Уэнсдей метнула на замешкавшегося помощника полный усталости и недовольства взгляд.       – Вещи и фото Уимс, ну же! – нетерпеливо повторила она. – И не смотри на меня так. Я сразу тебе сказала, что не уйду от нее.       Вещь двинулся обратно в мокрый мешок и вернулся с необходимыми атрибутами. Хоть они и были необязательными, Уэнсдей решила, что несколько личных безделушек директрисы будут отнюдь не лишними. Аккуратно она расставила тюбик помады, зеркальце, пресс-папье и ежедневник с ручкой вокруг могилы. Одно из последних фото живой и улыбающейся мисс Уимс в любимом светлом пальто на фоне залитого солнцем Невермора легло по центру начерченного на земле круга.       Горло засаднило от тупой боли и слез. Уэнсдей с трудом сглотнула комок, очень похожий на ржавую колючую проволоку.       – А теперь... фонарь и книга.       Дрожа от волнения, маленький юркий помощник послушно передал ей главные ритуальные принадлежности. Уэнсдей раскрыла фолиант и, включив фонарь, поднялась с сырой земли. Обувь и платье были уже насквозь мокрыми, однако для измученной горем потери девушки это не имело никакого значения. Ходячим мертвецам дождь – не помеха. Встав у изножья могилы, Уэнсдей окинула безрадостным хмурым взглядом темное небо. Чем бы ни закончился для нее этот обряд, она его завершит.       – Qui fussum mediator agros gaviol volax...       Вещь в страхе метнулся за надгробие, прячась от дождя и начавшегося ритуала воскрешения из мертвых. Он многое повидал на своем веку, но в таком откровенном богохульстве участвовать не собирался. Неизвестно ведь, чем все это закончится! Подумать только: эта безумная, влюбленная в собственную директрису девчонка окончательно слетела с катушек и все же решилась на это! Бедная, бедная мисс Уимс! Только бы вместо нее с того света не вернулось жадное до живой плоти нечто, как в тех страшных романах Стивена Кинга!..       Стоило Уэнсдей прочесть первые слова заклинания, как грянул мощный громовой раскат. Зловещий погост озарила слепящая вспышка молнии, и девушке на мгновение пришлось зажмурить глаза. Ничего, это нормально. Она была уверена, что Темные силы ее уже слышат.       – Landa zozar voloi sator saluxio paracle gossum. Mortus cum fice sunt et per flagellationem Domini nostri Jesu Christie...       Высвечивая дрожащим в руках фонарем древний манускрипт, Уэнсдей Аддамс медленно, вдумчиво и без запинок вычитывала вслух каждую строчку. Обряд должен был продлиться не больше четверти часа, а потому девушка почти сразу принялась ходить вокруг могилы мисс Уимс против часовой стрелки в знак обращения ушедшего для нее времени вспять.       – Avirsunt devant vos paracletur strator verbonum offizum sidando...       Обнаруживая, как переутомленным телом и разумом постепенно овладевает нездоровый потусторонний азарт, девушка ощутила существенный прилив сил и веру в то, что она все делает правильно. Ее чтение над могилой мисс Уимс становилось все более эмоциональным и громким, движения вокруг надгробия – решительными и быстрыми, а мысли в голове – ясными и отчетливыми. По прочтении финальных строк Уэнсдей трижды вкрадчиво повторила их и, захлопнув наконец книгу, прижала ее к груди.       Стоя под холодным проливным дождем посреди городского кладбища с книгой мертвых в руках, отчаявшаяся молодая девушка в мокрой черной одежде сквозь слезы снова и снова повторяла вслух лишь одну по-настоящему значащую для нее фразу:       «Вернись ко мне».       Новый раскат грома в темной вышине оглушил почти до потери пульса. Уэнсдей хотела прокричать Вещи, что пора собираться и уходить, но ее крик потонул в расколовшем ненастное ночное небо на части грохоте. Чувствуя под ногами зловещую дрожь земли, ослепленная яростными вспышками молнии Уэнсдей упала на колени. Сотрясаясь в беззвучных рыданиях, девушка выронила книгу и закрыла лицо ладонями. Ну что, что она творит, глупая? Не в жизни, так в смерти, да?! Чокнутая на всю голову!.. Вещь боязливо выглянул из-за плиты и, приблизившись, попытался утешить безнадежно страдающую по ушедшей любви хозяйку. Он не верил, что жуткий обряд сработает, но очень верил, что это хоть немного сможет облегчить ее сердечные терзания по той, что так и не успела узнать о ее чувствах к себе при жизни.       Подняв с земли нож, Уэнсдей порезала острым лезвием себе руку, после чего окропила могилу с фотографией улыбающейся директрисы собственной кровью. В темноте ее кровь казалась почти черной – такой же черной и пустой, как и душа юной отчаявшейся воскресительницы. Вполне возможно, напрасное действие, однако в книге было написано, что это должно усилить эффект, поскольку живая кровь всегда привлекает потустороннюю силу.       Уэнсдей без сожаления выжала бы из себя все до последней капли, если бы только это помогло.       Девушка выпрямилась и, подобрав с земли вещи, сложила их обратно в мешок. Дождь почти стих, и она чувствовала, что сделала все возможное. Теперь оставалось только ждать. Возвращение к жизни почившей плоти обещалось в течение шести часов, и Уэнсдей еще раз с надеждой оглядела изуродованное красной краской невысокое мраморное надгробие.       Эти твари заплатят за эту надпись очень большую цену.       – Вернитесь ко мне, директриса Уимс... – одними губами прошептала она. – Пожалуйста, вернитесь... Я люблю вас...       Вещь забрался по ее платью вверх и мягко сжал бледную мокрую кисть хозяйки. Как и следовало ожидать, она никак не отреагировала на него, но преданный слуга не выпустил пальцев девушки, даже когда она забросила мешок с атрибутами к себе на плечо и двинулась в сторону ржавых поломанных кладбищенских ворот.       Дело сделано.       В молчании они вернулись обратно в Невермор. Энид крепко спала в обнимку с плюшевым зайцем и даже не заметила возникшую в комнате мрачную, похожую на черный призрак фигуру соседки. Не раздеваясь, Уэнсдей в бессилии рухнула на кровать. В голове не было ни единой мысли. Внутри зияла абсолютная пустота. Лишь испачканная кровью фотография стоящей на фоне солнечного Невермора женщины заполняла пустующее пространство души и разума робким воспоминанием о том, что еще совсем недавно она так искренне и открыто освещала своей улыбкой этот скупой и корыстный мир.       Она не знала, сколько пролежала так на боку, пялясь в темную безликую стену на своей стороне спальни, прежде чем услышала отдаленный стук каблуков по лестнице. Вещь тут же вскочил и испуганно метнулся с одеяла под кровать.       Шаги медленно приближались.       Уэнсдей глубоко вдохнула и затаила дыхание. Страх сковал измученное нездоровыми чувствами сердце ледяными щупальцами, но Уэнсдей и не думала поддаваться.       Только бы это была она.       Неторопливый стук каблуков замер у двери спальни. Уэнсдей узнала бы эту грациозную поступь из тысячи. Она не изменилась даже после смерти. Круглая латунная ручка повернулась, и полуночный гость вошел в комнату. Уэнсдей слышала, как Энид беспокойно заворочалась на своей кровати. Если эта дуреха проснется, ей несдобровать. Как и всему Невермору.       Медленно и дразняще высокие каблуки приблизились к постели лежащей лицом к стене Уэнсдей. Сердце колотилось в груди так сильно, что девочка была уверена в том, что она его тоже слышит. Она ведь и пришла за ним. Шум крови гудел в ушах. Даже на расстоянии Уэнсдей могла ощутить пропитывающее каждую микрофибру души зло и жуткий могильный холод, которые принес с собой ночной посетитель. Посетитель уже совсем не из этого мира. Полная ужаса и дурных предчувствий, она не шелохнулась, даже когда мисс Уимс опустилась на ее так и нерасстеленную кровать и крепко прижалась к девушке сзади. Сильные руки, облаченные в рукава черного похоронного платья со следами земли, обвили тонкую девичью талию, сковывая перенапряженные мышцы необъятным страхом и обреченностью. Только сейчас девушка начала наконец сознавать, что она натворила.       Но было уже слишком поздно.       Улыбающиеся потрескавшиеся губы коснулись стоящих на затылке торчком волос и обдали кожу смертоносным кладбищенским дыханием. Последнее, что почувствала Уэнсдей Аддамс, – как она теряет сознание, стремительно проваливаясь куда-то в черную могильную бесконечность в тот момент, когда сухой, дьявольский, пробирающий до самых костей шепот достиг ее сплошь превратившихся в слух ушей:       – Уэнсдей Аддамс... самая гнусная и ненавистная Невермором и всем миром девчонка... Ты никогда меня не получишь...       Уэнсдей вздрогнула и открыла глаза. В занавешенное легкими занавесками окно лился яркий солнечный свет. Свежий утренний ветерок шевелил тюлевую ткань, оживляя на светло-бежевых пастельных обоях причудливые тени. Симпатичные деревянные часики на прикроватной тумбочке показывали без четверти семь.       Никакого кладбища.       Никаких могил.       Никакой восставшей из мертвых мисс Уимс.       Она судорожно сглотнула, и картинка рассеялась окончательно.       – Ты снова разговаривала во сне. И снова просила меня вернуться, – обнимающая сзади женственная рука сжалась вокруг талии сильнее, и дрожащая, как осиновый лист, Уэнсдей Аддамс затаила дыхание. – Тебе опять приснился кошмарный сон?       – ...       Красивая статная светловолосая женщина средних лет приподнялась на подушках и заглянула в залитое слезами лицо юной черноволосой девушки, лежащей рядом. Ее красивые тонкие аристократичные черты тронула тень печали и сожаления.       – Милая, все хорошо. Мы с тобой уже не раз это обсуждали, помнишь? – ухоженная ладонь с безупречным маникюром коснулась бледной кожи, принимаясь аккуратно стирать с нее соленые влажные дорожки. – Пора отпустить от себя тот ужасный момент. Я здесь, я рядом, живая и невредимая, а тот случай в оранжерее... все ведь обошлось, верно?       Уэнсдей повернулась и заглянула в любимые голубые глаза, смотрящие на нее с безграничной любовью и пониманием, и едва слышно промолвила:       – Да, но что, если бы не обошлось?       Уимс поджала губы и задумчиво отметила:       – Тогда ты бы отпустила меня и начала жизнь с чистого листа. И ради себя, и ради меня, конечно. Потому что иначе нельзя, Уэнсдей. Ты еще слишком и слишком молода, чтобы ставить на себе крест из-за одного-единственного несчастного случая. В этой жизни нам всем следует быть готовыми к любому повороту событий и любому удару судьбы. К большому сожалению, так случается. Ну а пока... – теплые губы нежно коснулись кромки волос за ухом, – единственная твоя забота – не опоздать на занятия и не забыть заглянуть кое к кому в кабинет после одиннадцати утра. Там, знаешь ли, для тебя подарок.       Сквозь слезы девушка расплылась в невольной улыбке. Опять приготовила для нее что-то. И когда она только все успевает?       И все-таки эта женщина не перестает удивлять.       Уэнсдей глубоко вздохнула и, обвив обеими руками мисс Уимс за шею, притянула ее к себе. Реальная. Безупречная. Самая-самая любимая. Живая. Пухлые девичьи губы стали последовательно касаться висков и высокого открытого лба светловолосой директрисы, ее изящных женственных скул и тонкой линии переносицы, прежде чем достигли неистово манящих полураскрытых губ. Дрожа от желания, Уэнсдей Аддамс прильнула к ним в глубоком чувственном поцелуе, по обыкновению пробуждающем миллионы бабочек по всему ее худому бледному телу и уводящем землю из-под ее ног. Прильнула, как в первый и последний раз. Прильнула, как к хрупкой спасительной соломинке, тем не менее надежно скрепляющей ее с реальным миром и ставшей наконец такой яркой и цветной жизнью, в которой безграничный серый кошмар под названием отрешение и одиночество был окончательно побежден.       – Я загляну, мисс Уимс... обязательно, – одними губами отозвалась девушка. Большие пальцы ее ладоней мягко поглаживали скулы улыбающейся ей женщины, не в силах прервать долгожданный, полный нежности и тепла контакт.       Подумать только. Последний курс в Неверморе, а ей по-прежнему снится один и тот же безумный сон с воскрешением любимой директрисы. Наверное, она так никогда и не сможет ужиться с мыслью, что однажды могла навеки потерять ее из-за чертового, так некстати вернувшегося с того света Джозефа Крэкстоуна.       Как и из-за его лживой двуличной подельницы Мэрилин Торнхилл, у которой все они обучались и которой наивно верили всей академией столько лет.       – И вы правы. Я знаю, что чересчур тревожна. И, пожалуй, зря так быстро бросила курсы доктора Нортона...       – Соглашусь, что визиты к психологу были бы отнюдь не лишни. С его помощью ты наконец смогла бы успокоиться и перестать видеть эти кошмарные сны. Они тебе ни к чему.       Женщина помолчала и с улыбкой добавила:       – И, пожалуйста, обращайся ко мне по имени и на «ты», хорошо? Как минимум у меня дома. Ты же знаешь, как мне не нравится все время быть для тебя директором. Хотя... если тебе так хочется...       Она вновь улыбнулась и, одарив мягкую девичью щеку трепетным поцелуем, принялась собираться на работу. Как и обычно, деловой светлый костюм, идеальная прическа, высокие каблуки и дорогой парфюм составляли неотъемлемую часть ее имиджа, и наблюдающая за сборами любимой женщины Уэнсдей восхищенно выдохнула. Порой ей казалось, что она так никогда и не сможет налюбоваться ею, ее неповторимым стилем, манерами и чертами, присущими лишь самым благородным и изысканным во всех смыслах людям.       Но куда сложнее было поверить в то, что эта строгая представительная волевая женщина, годящаяся ей в матери, в один прекрасный момент каким-то непостижимым образом смогла раскрыть ей совершенно иные свои чувства и полностью перевернуть весь ее хрупкий, неустойчивый, противоречивый и не в меру депрессивный юношеский мир, заставив взглянуть на него совершенно по-новому. После всех ссор и конфликтов, что сыпались между ними, пожалуй, с самого первого дня пребывания Уэнсдей в академии Невермор, это виделось не иначе как Божьим промыслом. Подарком судьбы. Чудом.       Всем тем, во что прошлая Уэнсдей Аддамс перестала верить еще в далеком и когда-то солнечном детстве.       – Завтрак уже на столе, твой любимый чай тоже. Надеюсь, после обеда сможем где-нибудь с тобой погулять, ну а вечером обещаю закончить с делами пораньше. Сегодня никаких нравоучительных бесед с двоечниками.       Уимс всегда уходила из дома первой, позволяя девушке еще немного понежиться в уютной теплой постели, принять душ и не торопясь собраться на уроки. Это было нужно для ее же спокойствия и плавного размеренного начала дня.       И, естественно, для того, чтобы как можно дольше скрыть от посторонних факт их совместного проживания с недавних пор.       – До скорого, Уэнсдей. Не скучай. И не забудь про одиннадцать часов.       Повесив на плечо сумку, женщина взяла со столика ключи от машины и двинулась в сторону выхода.       – Мисс Уимс!.. Лариса.       Высокая пепельная блондинка обернулась, внимательно глядя на лежащую в ее кровати юную, прозорливую и бесконечно одаренную наследницу четы Аддамс. Солнечные блики играли на ее красивом, еще чуть сонном, но заметно ставшем куда менее суровым и хмурым лице.       В последнее время Лариса все чаще замечала, что по мере взросления Уэнсдей ее женская красота и утонченность проявляются все отчетливее и ярче.       – Что, солнышко?       – Спасибо.       Женщина ободряюще улыбнулась и, подмигнув девушке, покинула особняк. Слушая неторопливо удаляющиеся по лестнице шаги, звук заводящегося двигателя и отъезжающего по подъездной дорожке от дома автомобиля, Уэнсдей в который раз посетила мысль о том, что быть нужным, счастливым и не одиноким человеком все-таки в миллион раз лучше скупой безрадостной одинокой жизни.       В памяти тотчас всплыло лицо вечно улыбающейся и цветущей Энид Синклер с ее беспрестанным восторженным щебетанием по поводу очередного незабываемого свидания с Аяксом Петрополисом. В скором времени пара собиралась пожениться и после выпускного переехать жить к Энид в пригород Сан-Франциско. И если раньше Уэнсдей раздражали их отношения и чувства, то теперь она находила себя в полной мере способной разделить эмоции и радость своей подруги, пускай пока и не могла взаимно открыться ей по поводу собственного личного счастья.       Пока.       Девушка прикрыла глаза и позволила себе провести еще несколько сладких упоительных минут в тишине и покое любимого дома, ощущая такое родное и нужное на подушке тепло, вдыхая удивительно легкий и самый приятный в мире аромат, мечтая о таких чутких, внимательных, укрывающих от всего мира руках и окончательно прогоняя от себя остатки жуткого ночного видения.