Если бы

Чимин не знает, как описать то, что с ним происходит. Точнее, он это вроде как и на подсознательном уровне вполне понимает, а вот сознание принимать этот факт не хочет. Но Чимин его не винит, ведь жить в лживом мире — его как раз-таки осознанный выбор, что вполне себе полагает, что и вина лежит только на нём, но легче от этого не становится вовсе. Просто одним вечером, когда Розэ — его девушка — находится в отъезде из-за своей работы, он думает о том, что всё это явно не то, чего он хочет. Ему уже двадцать четыре, и родители говорят, что пора думать о детях, ведь Чимин не молодеет, а его девушка подавно: ей двадцать пять, и она сама не раз поднимала тему о детях. Чимин с этой темы умело соскакивает каждый раз, а в какой-то момент все его на этом умело ловят, и он наконец понимает, что что-то в его жизни явно идёт не так. Просто Тэхён — его лучший друг и по совместительству снабдитель неплохого алкоголя по вечерам — признаётся ему в том, что кое-кого себя нашёл. И не подумайте, что этот кое-кто из-за своего нестандартного имени — да кто вообще представляет любовь всей своей жизни лучшему другу как «кое-кого»? — является человеком временным. Он как раз-таки навсегда и вполне реален, потому что зовут его Чон Чонгук, а ещё он отменно трахается — Чимин не проверял, но подвыпивший Тэхён легко сознался. И Чимин завидует. Тайно, конечно, ведь у него девушка есть, но всё же. Чонгук красивый: занимается спортом, классно одевается и любит шутить. Он остроумный: ставит его девушку на место, когда она их компанию из дома Чимина выгоняет и жалуется на алкоголь. А ещё он парень: сексуальный очень, с Чимином любит позаигрывать и называет его девушку грымзой. Чимин на это не злится и бросает, что так оно, вероятно, и есть, только ей говорить об этом не стоит. Чонгук смеётся, целует пьяного Тэ в щёку и уходит с ним домой, а Чимин остаётся в доме с Розэ — той ещё грымзой — и старается лечь спать пораньше, потому что всё это его вполне осознанно бесит. Сны в такие ночи после алкоголя однотипные: отлив, море, шаткий деревянный мост и резкий прилив. Чимину такой сон безумно нравится, пока Розэ не будит его утром, собираясь на работу, а заодно и ругает за то, что работа чиминова — не работа вовсе, а жалкая имитация чего-то настоящего. Чимин её слова всерьёз не воспринимает: она грымза и не нравится Чонгуку. Он думает, что причина вполне весомая, поэтому ложится спать дальше, но море ему больше не снится. Он после такого навязчиво думает о стритрейсерстве, потому что ему это занятие нравится, а его девушке — нет, и если вы думаете, что это ерунда какая-то, то обломитесь. Так думают и его родители вообще-то, а вот Чонгук его увлечение поддерживает и одним таким вечером в доме Чимина обещает познакомить его со своим другом Юнги — человеком, который устраивает неплохие уличные гонки, а ещё там платят больше, чем Чимин вообще получал за последние два года. — Поверь, ты ему безумно понравишься, — заговорщически подмигивает подвыпивший Чон и делает ещё один глоток вина. — Если ты не против, мы можем встретиться в выходные. У Юнги как раз найдётся время, да и чего тянуть, — он смеётся и смотрит на танцующего без музыки Тэ в центре гостиной. — Эта грымза с потрохами тебя съест и не подавится, бро. Дом твой, верно? — Чонгук ловит его кивок и продолжает. — А она считает, что он её, сечёшь? Тебе крышка, чувак, пора решать проблемы по-мужски. — Я согласен. — Тогда ориентировочно на субботу, сможешь? У Чимина в субботу годовщина — четыре года с Розэ вместе. Они вроде как даже планировали сходить куда-то: в ресторан или типа того, как делают те самые парочки из кинофильмов. Прикол только в том, что живут они в мире лживом, и хотя в кинофильмах мир ещё более лживый, кого это вообще волнует? Чимину точно плевать, потому что его девушка — грымза, его работа — имитация чего-то настоящего с её как раз-таки слов, а ещё ему двадцать четыре года, но детей не хочется как-то совсем. — Договорились, бро, — улыбается Чонгук и забирает своего парня домой. — Поверь, я вытащу тебя из этого дерьма, — обещает он напоследок и хлопает входной дверью под нервный смех Тэ. — Этой грымзе конец! — кричит Ким, когда Чон садит его в машину, и Чимин надеется, что это правда. Не то чтобы он желает Рози зла — она так-то классная, но вроде как не нравится ему совсем, и вот с этим делать надо что-то непременно и срочно, ведь она правда грымза, а ещё давно зарится на его дом с предложением составить брачный договор и обручиться наконец. Чимин ей, конечно, врёт: «Да, всё будет, но чуть позже, хорошо?». Розэ типа верит, а потом бьёт сервиз его покойной бабушки из старинного шкафа в гостиной: «Ты меня совсем не любишь, Пак Чимин!». И это правда, потому Чимину и не стыдно вовсе — он ложится спать и видит море: спокойное, тихое, там отлив и прилив чередуются, а Чимину это напоминает любовь. Не ту, что у них с Розэ, конечно, — это и не любовь вовсе. Но ту, что, он надеется, у него непременно в жизни появится, когда Чонгук его из этого дерьма вытащит, хотя Чимин и сам не знает, что вообще с этими четырьмя годами совместной жизни можно сделать уже. — Поверь, вариантов куча, чувак, — подбадривает его Чон, когда они едут в какой-то бар, где их ждёт Юнги. Чимин кивает и верит на слово, потому что у него он всего один: не съехать с катушек до приезда в этот треклятый бар в душном салоне чонова автомобиля. — Успокойся, Юнги понимающий, вот увидишь, вы найдёте с ним общий язык, — треплет его Чонгук по зажатому от волнения плечу. — Только галстук сними и пуговицы расстегни, окей? Чимин недоверчиво на него косится и вертит во влажных пальцах свой счастливый галстук. Он у него в цветной ромбик, на манер старых, дедушкиных, которые даже стыдно показывать на людях, но у Чимина этот аксессуар вроде как счастливый, от этого и не так стыдно уже вроде. Всякое ведь в жизни бывает, да? — Да шучу, бро, — бьёт его по плечу Чон, — но Юнги свой кент, обстановка будет дружеской, тебе это ни к чему. Чимин послушно стягивает галстук, плотный пиджак заодно тоже кидает на задние сидения — на улице ясное-ясное солнце и нет ветра — и расстёгивает две верхние пуговицы, из-за чего видно ключицы, но Чонгук показывает ему два больших пальца вверх в знак явного одобрения и под испуганный чиминов писк вновь берёт в руки руль своего мерседеса со смешком. — Не боись, — успокаивает он. — Было дело, как я за рулём этой самой тачки Тэ трахал, когда мы ехали знакомиться с его родаками, и ничего же, живы. Чимин не хочет этого представлять, но в голову из-за дурацкого волнения лезут мысли уж совсем шальные, а картинки ещё хуже, и он открывает окно, дышит свежим летним воздухом и думает о Юнги — человеке вроде как своём со слов Чонгука, который пообещал Чимина пристроить на самые лучшие гонки. Пак плату ещё не знает, но Чон не замолкает: «Говорю же, друган он мой, какая плата, Чимин-а!» В бар они приезжают с опозданием в пятнадцать минут: по пути Чонгук заезжает на заправку, скуривает пару сигарет там же, звонит Тэ и говорит с ним на повышенных тонах, а потом чмокает напоследок трубку и отключается. Доезжают они в душной тишине, точно в такой же заходят в бар, а когда Чимин видит этого самого Юнги, душно становится уже ему, и всё это явно не от того, что солнце ясное, ветра нет и на дворе середина дня, потому это самое солнце ещё и не клонится к горизонту. Просто Юнги этот рыжий-рыжий, у него ухо одно проколото серебряной серёжкой, улыбка шальная, а ещё байкерская куртка чёрная с шипами страх нагоняет. Она вот прям как из тех самых фильмов про крутых гонщиков, и Чимин такие фильмы не любит, а вот на Юнги ему всё это очень даже нравится. Даже то, что он чёртов качок, немного заводит, хотя и улыбается этот рыжик забавно, сжимая совершенно незнакомого Чимина в приятельских объятиях и под удивлённый взгляд Пака чмокая его в щёку, чтобы после сдержанно пожать Чонгуку руку. — Стритрейсер, говоришь? — кивает он Чимину и ведёт их к своему столику, где уже выпивка, какие-то закуски и пустая бутылка. — Прошу простить, вы ехали слишком долго. — Да Тэ опять, — машет от досады рукой Чон и садится рядом, уступая Чимину стул напротив Юнги. — Ты знаешь, он любит нервы потрепать своей бытовухой. — Но он того стоит! — кивает ему Юнги. Чонгук блаженно улыбается и кивком подтверждает, наливая всем по полному стакану какого-то дешёвого пойла. — Ну так что? Поможешь? — он кивает на стушевавшегося Чимина и выпивает всё залпом без закуски. — Ты не думай, он у нас боец, просто подход нужен, вы точно поладите. Юнги смотрит из-под ресниц плотоядно: цепляется за лицо острым взглядом и растягивает губы в ухмылке, когда забирается своими бесстыдными глазами под те самые расстёгнутые пуговицы, где у Пака тонкие ключицы, подвеска, подаренная Розэ на прошлую годовщину, а ещё немного сосок торчит из-за того, что он безбожно сутулится на этом несчастном стуле в дешёвом баре и под этими карими-карими глазами, которые едят его без зазрения совести и с особым наслаждением. — Он мне нравится, — просто говорит Юнги и чокается с Чимином стаканами, а когда пьёт алкоголь, смотрит сквозь гранёный стакан только на Пака. — Говорил же тебе, — лыбится Чон и наливает всем ещё. — За наш союз! Они выпивают ещё, но Чимин после первого стакана больше не пьёт: страшно очень, что его на этом же столе и разложит этот опасный Юнги, и ведь Пак даже глазом не моргнёт, потому что любопытно очень, а ещё, кажется, только этого и хочется, если он сейчас хоть ещё немного выпьет. Вместо алкоголя он принимается за закуски, параллельно строчит злой Рози, которая вообще-то «в ресторан хочет и подарок, а ещё замуж и дом, где не будет его друзей-алкашей» и скашивает глаза куда угодно, лишь бы не перед собой. — Покажешь, что умеешь, окей? — спрашивает его Юнги и расплачивается, спешно собираясь. — Пока ждал вас, засранцев, появились дела, но я тебе позвоню, одуванчик, — он кладёт перед Чимином свою визитку и треплет того по светлой макушке. — Рад знакомству, бывайте. Входная дверь дребезжит, сердце Чимина вот-вот из груди от стыда выпрыгнет, а Чонгук смеётся вовсю и заговорщически кивает. — Знаю, манера общения у него ещё та, но он поможет, не сомневайся даже. Чимин и не сомневается, но думается ему, что поможет этот Юнги явно не с работой — с личной жизнью, без зазрения совести поселившись в сердце наглым бунтарём уличных гонок в байкерской кожанке и с рыжими-рыжими волосами, которые Чимину до одури нравятся, хоть и не признается он в этом сознательно: в подсознание поселит, а потом будет думать и думать, пока с ума не сойдёт. Так-то вот и сходит малость с этого самого дня, пока Рози опять уезжает по работе, а Юнги одним летним вечером остаётся у него, чтобы помочь прибраться, ведь Чонгук с Тэ только-только ушли, а бардак такой огромный, что Юнги перед Чимином даже совестно за эти попойки. По крайней мере, так говорит он сам, но Чимин ему особо и не верит, потому что Юнги пялится на его жопу, когда Пак собирает бутылки с пола, а ещё и водой его обливает чисто случайно, отчего соски Чимина через кофту тонкую просвечивают, и это для него неимоверно стыдно. Но Юнги и после такого не останавливается — напоследок просится заночевать, раз уж места у Пака свободного в двухэтажном домике от покойной бабки предостаточно. Чимин почему-то не отказывает: стелет ему в гостевой комнате, которая рядом с его находится, желает доброй ночи, сжимая руки на мокрой груди, и спешит к себе, лишь бы со стыда не умереть. Когда он снимает кофту и хочет надеть широкую футболку, Юнги к нему заходит без стука и стыда, подходя сзади и проходясь холодными пальцами по поджавшемуся от мороза позвонку и рёбрам. — Что ты делаешь? — спрашивает его Чимин, но храбрости повернуться лицом к Юнги нет. — Ты напряжён, — просто отвечает он. — Хочу сделать тебе массаж. Это очень полезно, учитывая, каким опасным для здоровья занятием ты увлекаешься. — Не стоит. Юнги это, конечно, совсем не останавливает: он вместо массажа гладит чиминовы плечи, обводит рёбра по контуру и с замиранием дыхания опускает свои морозные ладони на голую талию, массируя нежно, заботливо, как только он, Чимину думается, и умеет. — Не думаю, что твоя девушка заботится так о тебе, — Юнги прикасается губами к загривку и подходит чуть ближе, вновь опускаясь невесомыми касаниями пальцев на плечи. — Вот именно, что она у меня есть, — с нажимом отвечает Чимин и разворачивается. Юнги перед ним даже не пьяный, хотя выпил вроде как больше всех: две бутылки пива, полбутылки вина, а ещё и на водку свою зарился, пока её с горем пополам отбирал у него Тэ под смех Чонгука. — Это как-то мешает? — А ты думаешь, что нет? — Что она есть, что её нет, — пожимает плечами Юнги, — а разницы никакой. Чимин согласен со всем сказанным, но родители воспитывали его всё же джентльменом, потому он хмурится, отходит назад, к раскрытому шкафу с вещами, и кивает Юнги на дверь из комнаты. — Ты выпил. — Ты тоже, — парирует Юнги. — Но я не буду этого делать. — Чего? «Трахаться с тобой, пока моя девушка в отъезде», — кричит от досады Чимин в своей голове. — Тебе надо выспаться. — Я хочу в этой комнате, — пожимает плечами Юнги и отходит назад, чтобы завалиться на кровать Чимина, прямо на сторону Розэ, от которой, скорее всего, пахнет её тошнотворными духами с запахом ириса. — Тогда я пойду в ту, — Чимин спешно вытаскивает чистую футболку и направляется к двери. — Я хочу с тобой, — окликает его Юнги, когда Пак опускает свою дрожащую ладонь на ручку. — Просто поспать, идёт? Ничего такого, одуванчик, просто ты мне нравишься, что в этом плохого? — Что плохого? — нервно смеётся Чимин. — Да у тебя же совести совсем нет! — поворачивается он к нему и кидает на кровать эту дурацкую футболку, целясь в наглое лицо Юнги, но попадая отчего-то на вторую подушку. — А на что тебе эта совесть? — как-то даже грустно отвечает Мин и закидывает руки за голову, устремляя взгляд в белую плитку на потолке. — Бессмысленная штука, не находишь? — Спокойной ночи, — отвечает Чимин и ложится в комнате, где постелил Юнги. Просто Рози — так любит называть её Чимин, хотя она вообще-то Розэ, а ещё она Пак Чхэ Ён, и фамилия не от Чимина, не подумайте! — действительно хорошая девушка. Она красит волосы постоянно: то в белый, то в розовый, а когда-то и в самый настоящий коралловый на зависть всем, — и красиво одевается, а ещё мило чмокает на прощание, готовит неплохие завтраки и ужины, а на обед всегда всё оставляет в холодильнике, потому что знает, что Чимин готовить не любит, но Паку просто плевать. Не в том смысле, что он ею пользуется: он её за всё это очень-очень ценит и благодарит постоянно, хоть она и ругаться уже начинает из-за одного и того же на протяжении уже как четырёх лет. Просто она ему не нравится — она классная девчонка, а Чимину, кажется, нравится кое-кто по имени Мин Юнги со шкодливым выражением лица и предложением Чимина отменно покатать. Пак из стыда не спрашивает, на чём его там катать собираются, а Юнги с его этой ошалелой улыбкой-оскалом и не скрывает вовсе — прямо на члене и очень-очень долго. — Ты только скажи, — говорит ему Юнги на прощание утром, когда оставляет похмельному Чимину завтрак на кухне под крышкой, записку с датой гонок и ещё один поцелуй в лоб, якобы случайный. — Тащусь от твоих волос, одуван, — оправдывается Мин и спешно покидает его дом. — А я от твоих, — оказывается неуслышанным, когда Чимин ест завтрак, заботливо Юнги приготовленный, вычитывает записку по новой и прикасается пальцами ко лбу, где жжётся почему-то очень-очень, болит в груди и заставляет заплакать в итоге прямо над несчастной тарелкой и запиской. Просто Юнги тоже неплохой: вкусно готовит, классно шутит, нежно касается и заботится о Чимине как-то совсем по-особенному. Не так, как это делает Рози, но так, как того хотелось бы самому Паку, и от этого больно вдвойне, ведь у него девушка есть, а Юнги свободный, и ему хочется с ним очень-очень покататься, а ещё четыре года совместной жизни поперёк горла встают, так что по этой причине он, конечно, этим похмельным утром и плачет. Ест и плачет, стоит учесть, но больше, конечно, всё равно плачет, ведь скоро Розэ приедет, скоро и гонка будет, а ещё на Юнги смотреть стыдно: вдруг Пак сам набросится на него от того, как сильно соскучился за всё это время порознь, когда они встретятся, чего допустить по понятным причинам нельзя. Но Чимину кажется, что так он, вероятно, и сделает, если его Тэ не оттащит, поэтому друга предупреждает заранее. — Ты втюрился в это несуразное нечто? — смеётся Тэхен, когда они созваниваются за день до гонок, чтобы всё обсудить. — Я ничего тебе не сказал, когда ты приволок ко мне домой своего бухого мужика и попросил его успокоить, ведь он лез к тебе с поцелуями, — бурчит Чимин, сидя на кухне, потому что Рози уже давно спит в их комнате, а его вот бессонница мучает. — Но это Чонгук! — А это Юнги! Тэхён молчит пару секунд, а потом обещает помочь и ни слова не говорит про Розэ, за что Пак ему безмерно благодарен, потому так и договариваются, но всё, конечно же, получается не так, как того хочется, и это расстраивает, с одной стороны, а с другой — после пары рюмок как-то и плевать уже совсем. Просто он на этих гонках стушёванно знакомит Розэ с Юнги, пытается улизнуть куда-нибудь, чтобы не спалиться, но в итоге попадает в самый эпицентр событий, где его из крайности в крайность забрасывают без всякой жалости. — В нашу годовщину ты с ним был? — просто говорит при всех его девушка, ударяя Чимина по плечу. — Типа серьёзно? Чимин, какого хрена вообще?! — Да, со мной, — насмехается над ней Юнги. — Мы классно посидели в баре, а ещё у Чимина херовый вкус на баб! Тэ с этим кошмаром помочь уже не может, Чонгук вообще смеётся со всего и даже не планирует ввязаться, и только Чимина вызывают на гонку, потому что вроде как время пришло, хотя ему кажется, что время не гонки — его смерти, когда позади его девушка ссорится с человеком, который ему потенциально нравится вроде как, и вот это уже совсем не хорошо по всем меркам чиминовой несчастной жизни. — Если ты сейчас уйдёшь, то домой не возвращайся! — злостно кричит ему Розэ, но Пак просто старается не оборачиваться и идёт к своей спортивной машине. — Это вообще-то его дом, грымза, — смеётся Чон. — Как ты меня назвал?! — Да все тебя так зовут, красотка, что уж тут поделать. Позади Чимина даже драка, кажется, намечается, но он надевает шлем и смотрит только на дорогу, потому что на кону деньги неплохие, а ещё тайный подарок от Юнги, если он выиграет, и это для Пака как-то даже важнее, ведь девушка никуда не денется, а вот Юнги вполне себе может. По нему же видно, что он запросто исчезнет, забрав после себя всё без зазрения совести, а потом ищи-свищи его, а Юнги как будто и не было совсем в этой жизни. Тут уж поделать действительно совсем нечего, потому что ситуация сюр, с какой стороны ни посмотри. Может, по этой причине Чимин и проигрывает на этих гонках, да ещё и с каким позором: ломает правую руку, а Розэ обещает ещё и левую сломать, уходя под смешки Чонгука и ухмылку Юнги, хотя они вроде как в бар отметить все вместе собирались. Отмечать, правда, нечего, но туда они всё равно едут в душном салоне чонова автомобиля, куда помещаются еле как и со скандалом. — Подарка и не жди теперь, — говорит ему сразу Юнги, когда они сидят рядом совсем, напротив целующихся Тэхёна и Чонгука, касаясь коленками под столом и вечно путая, где чей недопитый стакан с водкой. — И не думал, — врёт Чимин, рассматривая на руке шину с примотанной бинтами к груди рукой, где всё не так и серьёзно, как сказал врач, когда по пути в бар Юнги настоял на том, что в больницу надо съездить сразу же. — А смотришь всё равно выжидающе, — улыбается ему Юнги, доставая из кармана жирный красный маркер, сворованный на ресепшне в больнице, пока медсестра ушла за врачом. — Просто я облажался и мне стыдно. На его повязке уже красуется пристыженное «loser» чёрным маркером, которое наглый Чонгук успел написать по дороге в бар. Юнги трепетно опускается перед ним, из-за чего рыжими волосами лезет прямо Чимину в лицо, но Пак только дышит глубже, чтобы запах порошка его запомнить, и Юнги в этот самый момент на его повязке «s» меняет на «v», из-за чего получается слащавое «lover» красным-красным маркером, но Чимину это прям по душе, потому что Юнги нарисовал сам и с заботой. — Может, я просто накручиваю себя? — задаётся он вопросом, когда выпившие Чонгук и Тэ уходят в туалет минут на десять уже как и возвращаться, по-видимому, пока не собираются. — Розэ совсем не беспокоится обо мне. Знаешь, я же всё-таки руку сломал на гонке, а она просто сказала: «Ты же мастер своего дела, зачем мне волноваться?» — Если бы я был твоим морем, — шепчет ему Юнги на ухо и кладёт свою широкую ладонь на чиминово колено, — я б никогда бы не был спокоен. — Что? — смеётся Чимин и качает головой. — Что ты имеешь в виду? — Забей, песня просто вспомнилась, — кидает Юнги и убирает свою ладонь с колена, опуская её на стол, рядом со стаканом водки. — Может, я именно этого и ждал? — сознаётся Пак как-то потерянно, когда понимает, что без миновой руки совсем тоскливо и не хватает чего-то очень-очень важного. — Главное, перед девушкой своей так не смущайся, — совсем неискренне улыбается ему Юнги и машет подходящим к ним Чону и Тэ. — Увидимся ещё, окей? Пора мне, — он встаёт со стула и накидывает кожанку. — Куда ты? — Чонгук сначала смотрит на невесёлого Чимина, после — на такого же друга. — Не поделили чё или как? — Типа того, — кивает Юнги и направляется к выходу. — Созвонимся потом. Так вот и исчезает на неделю, а потом на вторую, а после уже и третья минует, но Чимин повязку носит всё равно и маркером другого оттенка красного миново «lover» постоянно подкрашивает, чтобы на подольше и как будто Юнги никуда и не исчезал. Мир-то всё равно лживый, так и какая тогда разница, как именно себя обманывать? Вот и Чимин думает, что плевать уже как-то, помирившись с Розэ по настоянию родителей и оставив на время сращения кости гонки. — Думаю, я спать буду в другой комнате, — одним вечером сознаётся ему Рози и уходит в гостевую, где когда-то ночевал и сам Чимин из-за Юнги, зато на подушке её теперь нет запаха тошнотворных ирисов: будто порошком пахнет, которым Юнги свои вещи стирает, но Чимин, конечно, думает, что всё это — его больные галлюцинации, потому что скучает очень, а Тэ по телефону вторит в ответ: «А я тебе говорил, что он непостоянный!» Правда только в том, что совести в этой ситуации нет у Чимина, и никто, кроме него самого и Юнги, этого не видит, но где Мина теперь искать? Чонгук жмёт плечами, на телефон Юнги не отвечает, а гонки всегда проходят в разных местах, потому на прошлую локацию наведываться смысла нет. Вот Чимин и ищет-свищет, пока сердце кровью обливается, а поделать не может ничего — пытается заниматься фрилансом, пока рука сломана, отдаляется от Рози совсем и сам вдруг начинает себе готовить и завтраки, и обеды, и ужины. В этот самый момент Мин Юнги и объявляется без зазрения совести, словно не пропадал никуда вовсе. Звонит в звонок, в руке ключ от машины держит — тот самый тайный подарок Чимину, потому что та машина в смятку, а Пак для него победитель в любом случае, даже если по факту с позором проиграл — и как в самую первую встречу обнимает, целует в щёку и заходит в квартиру без предложения, тут же направляясь на кухню, где явно что-то горит. — Одуван, ты чё, готовить не умеешь? — он кидает в него ключи, находит какое-то полотенце Розэ в шкафу и открывает духовку, в которой сгоревшая курица и кусочки вроде как ещё вполне съедобной картошки. Её-то они с кетчупом и едят, пока Розэ на работе, а Юнги обещает научить его готовить что-то явно получше. — Что насчёт пасты, м? — спрашивает Мин и закидывает Чимину в рот с собственной вилкой золотистый кусочек. — Вариант беспроигрышный: девушку хоть на следующую годовщину порадуешь, и в ресторане платить за обслуживание не надо с надбавкой. — Не будет уже следующей годовщины, — просто отвечает Пак и отодвигает свою тарелку. — Я для тебя за просто так пасту приготовлю, научи только, хорошо? Юнги улыбается и кивает, потому что научит в любом случае, даже если эти романтичные ужины и не ему будут в конечном итоге посвящены. — А хочешь, я и отсосу тебе заодно? — как-то вдруг серьёзно предлагает Мин. — У тебя правая рука сломана, а ещё некоторые проблемы с девушкой, и я понимаю, что стресс снять хочется. — Хочу, — грустно улыбается Чимин, — но тогда у меня совсем совести не будет. — Да и зачем она тебе?! Чимин пожимает плечами, потому что сам совсем не знает, но нужна зачем-то, потому он отказывается и смотрит за тем, как Юнги наглядно показывает ему, как готовить карбонару: варит лапшу — но не ломает её ни в коем случае! — и готовит соус, пытаясь сымпровизировать насчёт начинки. Получается вообще-то очень хорошо, потому они ставят её в холодильник, зовут к себе Чона с Тэ, потому что без них как-то совсем тухло, а с приходом Розэ с работы накрывают на стол и шутливо извиняются за все свои слова на гонке. — Да не обижалась я, — отвечает Рози и хвалит еду Юнги. — Просто хотела понравиться друзьям своего парня. Этого, наверное, все девушки хотят. Чимину стыдно, и он опускает голову из-за красных щёк и виноватого взгляда, но Чонгук забирает всё внимание на себя. — Ты классная, грымза всё равно, что уж тут поделать, но зависнуть с тобой на пару раз можно. — Вы тоже ничего, — смеётся Рози и принимается дальше за свою порцию. Так и сидят за одним столом, пристыженные все, пьяные уже немного, но проходит всё, к удивлению, намного лучше, чем в прошлый раз. И не так стыдно вроде как уже, да и ужин этот вполне себе смахивает на дружескую посиделку, не считая того, конечно, что нравится Чимину вовсе не Розэ — Мин Юнги напротив, который поглядывает на него из-под густых ресниц, отдаёт свою порцию и всегда всем наливает, но сам отчего-то не пьёт: делает вид и тоскливо зовёт Чимина одуваном прямо при всех, что смешит даже Рози, а вот Паку совсем не смешно. — Да что ты знаешь о любви?! — взрывается всё же Чимин, поднимаясь со стула, когда Тэ говорит какую-то ерунду и виснет на крепком плече Чонгука. — Может, я и не знаю любовь, но я знаю, что паста у Юнги получилась отменная! — Я люблю тебя двадцать четыре часа в сутки, триста шестьдесят пять дней в году, — смеётся Чон и гладит Тэхёна по растрёпанной макушке на своём плече. — Достаточно романтично? — подтрунивает он над Паком под смешок Розэ и качает головой. — Один, три, шесть, пять, два, четыре, четыре, — перебивает Чимин и стучит с воем сломанной рукой по столу. Смотрит он на Юнги, хотя должен на Рози, и не стыдно уже вовсе: плевать совсем, только бы Юнги себе забрать, пока не ушёл опять куда-нибудь на несколько недель. Розэ вот всегда возвращается, а с Мином так попросту не прокатывает, и это кажется максимально несправедливым, но в то же время вроде как и заслуженно вовсе: Юнги добиться надо. Расходятся они в итоге уже под утро, и Юнги оставляет Чимину вместе с ключами от его новой машины диск с песнями Нервов, а самая первая песня «Твоим морем», которую Пак ставит на повтор везде, где только можно, потому что щемит под рёбрами, на слёзы пробивает, но непременно от счастья, конечно же, хоть и неправильно всё как-то выходит, но мир-то лживый, а жить надо всё равно. Так и оправдывается, напиваясь с горя, а потом звонит Тэхёну, чтобы покаяться во всех грехах, но попадает, конечно же, на Мина, который сонный совсем: волосы торчат, пресс голый и взгляд мягкий-мягкий, как у кота рыжего под лучами солнца на подоконнике, в чём Чимин ему тут же и кается, хоть и не видит всё равно, что ошибся номером, а по ту сторону телефона далеко не Тэ с придурковатой улыбкой. — Мне так нравится Юнни, — захлёбывается он слезами и отпивает из бутылки ещё. — Да? — подтрунивает Лжетэхён с рыжими волосами и шкодливой улыбкой. — Только ему не говори, — наказывает Чимин и тычет в камеру телефона указательным пальцем. — Не буду, — обещают ему и честно-честно прижимают руку к левой стороне груди, где сердце горячо бьётся. — Только спать иди, одуванчик, поздно уже, да и в одну харю не пьют. — Так меня только Юнни называет! Пак по итогу злится и плачет сильнее, а потом сбрасывает, заваливаясь на кровать, и включает «Твоим морем» громко и на повторе, потому что успокаивает, как-никак. Вот так и засыпает с воплями Розэ через стенку, которой на работу завтра рано, и мыслями о наглом рыжем коте, который всю жизнь несчастную Чимину похерил, так ещё и не сознаётся, засранец чёртов, и уж что теперь делать — мыслей нет, а всё равно что-то да надо. В итоге Пак не находит ничего лучше, чем позвать Юнги в караоке, где они выбирают их песню и поют, не попадая в ноты. Их ещё за это игрушками какими-то заваливают, которые Чимин с помощью Мина все в охапку сгребает, а Юнги позади него позирует на камеру вместо того, чтобы петь, но всем в этом захудалом караоке всё равно нравится, ведь пьянющие совсем, а в таком состоянии мир лживый даже любить начинаешь волей-неволей. Поэтому-то и Чимин этот мир в глазах Юнги любить больше всего на свете начинает, доставая из кармана сворованную у Розэ красную помаду и размазывая её по своим губам неровно и очень-очень неумело. — Одуван, ты чего делаешь? — смеётся Юнги, когда они с этим ворохом игрушек идут домой к Чимину, чтобы того спать уложить и чтобы несчастная Рози не волновалась, хотя она как раз-таки, Пак более чем уверен, спит уже в гостевой комнате. — Целовать тебя буду. И целует ведь взаправду наконец, выбивая из рук Юнги все игрушки на мокрый, грязный асфальт, а потом руками за плечи цепляется, на носочки вставая, лишь бы дотянуться до миновых губ, и одобряюще мычит, когда Юнги его за талию поднимает вверх, ноги чиминовы сцепляя за своей спиной и прижимая того к холодной стене караоке. Все их губы красные-красные от помады, щёки и носы тоже, ведь Чимин от слёз ничего не видит: смазанно целует везде, куда дотянется в ночи, руками в рыжих-рыжих волосах, а сердцем — на море, где прилив-отлив и любовь, но не такая, как у них с Розэ, а именно их с Юнги: порошком пахнет, карбонарой, совести нет совсем, и мир лживый по-своему, но всё ещё такой, какой есть, и Чимина это более чем устраивает. Слюни по красным подбородкам капают на асфальт, а затёкшие ноги у Юнги дрожат так, что свалится с Чимином прямо здесь и сейчас, потому и опускает его, оседая вместе на колени в сырую от росы траву и сталкиваясь такими же красными лбами и носами, ведь ночь сегодня холодная, как-никак, уже, да и помада с губ мажется по всему лицу, из-за чего прохожие на них кидают косые взгляды. — Одуван, что на тебя нашло? — Хочешь, я научу тебя береты правильно надевать? — соскакивает с темы ошалевший от головокружения Чимин и стягивает свой бежевый, чтобы спешно натянуть его на Юнги, пока тот не передумал. Получается это очень даже забавно: берет Юнги как-то совсем не идёт, потому что рыжие отросшие пряди у лба падают от этого на лицо, красное от помады, да и Пак из-за дрожащих от возбуждения рук делает это совсем уж косо. — Одуван, что происходит? — Я кота хочу, — всхлипывает вдруг Чимин. — Рыжего-рыжего, маленького такого, чтобы заботиться о нём и любить. Навсегда-навсегда! — А с кошкой белобрысой чё делать будешь? — чешет этого пьяного Пака за ухом Мин и досадно поджимает губы, от которых пахнет помадой Розэ. — Выкину её, — часто-часто кивает Чимин головой. — Тебя хочу, Юнги, тебя люблю только! — и плачет надрывно, тыкаясь слёзно плечом в грудь, где у Юнги уже дыра размером с целую Галактику, а Паку всё равно не покажет, хоть и больно капец как в последнее время. — Я домой отведу тебя, одуванчик. Он берёт его под руку и тащит по памяти к Рози, потому что совесть у него всё же вдруг находится, когда девушка Чимина открывает им дверь, смотрит на перемазанные помадой лица и как-то понимающе кивает, пропуская домой и уходя к себе в комнату без каких-либо слов, словно позволяет Чимина себе забрать, да вот только Юнги теперь и задаром не возьмёт. Он этого одувана умывает, раздевает и спать укладывает, а сам идёт к себе, потому что рано ещё: Чимину выбрать надо, а не из крайности в крайность впадать, не в силах из смерча выпутаться, который закручивается одним летним вечером прямо над его двухэтажным домом от покойной бабки, любившей собирать сервиз на память и никогда из него не пить. На прикроватной тумбочке он оставляет записку с двумя строчками: «Горы заверну, горы заверну в красные нити. Я в тебе тону, вдоль и в глубину, в сердце-магните». Чимин через неделю заваливается к нему домой сам: трезвый наконец, с книгой стихов в руках и обольстительной улыбкой. — Чё тебе? — Я кошку белобрысую выкинул, — шкодливо говорит и даже краснеет отчего-то. — Чё, прям взял и выкинул?! — смеётся Юнги и пропускает его внутрь. — Ну-у, — Пак снимает обувь и осматривается по сторонам, пытаясь отыскать гостиную. — По факту это она меня выгнала из моего же дома, потому что идти ей пока некуда, а видеть она меня не хочет, потому я подумал, что я останусь у тебя. В любом случае одно и то же, правда ведь? Чимин заваливается на диван в гостиной, ноги длинные закидывая на спинку, а головой прямо вниз с дивана, потому что думается так лучше, а ещё Юнги его белые волосы с химзавивкой напоминают одуванчик. — Как узнал, где я живу? — Юнги целует его в лоб, присаживаясь на колени перед диваном, и осторожно перебирает светлые пряди с запахом липового чая и каких-то приторных леденцов. — Чонгук, засранец, рассказал? Пак насмешливо качает головой и зажмуривается от удовольствия, когда холодные колечки Мина путаются в его волосах, и похоже это для него на какую-то внеземную любовь, о которой мечтал в детстве, зачитываясь третьесортными романами. — Кто же тогда? — Тэхён. — А он откуда знает? — удивляется Юнги. — Чонгук сказал, — смеётся Чимин и поднимает корпус, чтобы целомудренно чмокнуть Мина в сухие губы и упасть на диван опять. — Отсосом мне информацию добывал, так что не думай даже говорить что-то Чону. — Не буду, одуван, — и не врёт ведь, наклоняясь ниже и целуя уже по-настоящему. Губы в губы, с языком мокрым и всеми этими слюнями, но Чимину нравится запах порошка Мина, вкус горького кофе и его заботливые пальцы в своих волосах, которые по-нелепому закручиваются от порывов ветра из окна, лезут им в глаза, а они всё равно зубами нещадно стукаются, кусают друг друга за эти самые губы и оторваться всё ещё не могут. Скучали просто оба сильно и бессовестно. — Стихи давай читать, — выпаливает вдруг Чимин сквозь поцелуи и резко вскакивает с дивана, под приглушённый вздох Юнги ударяясь с ним лбами и вытаскивая небольшой томик своих самых-самых любимых стихотворений. Там, в этом томике, много всего разного: Пастернак есть, Байрон даже найдётся, а ещё Скотт и пара ноунеймов, стихи которых заходят не всегда, а так, по настроению. В любом случае Чимин эту книжку бережёт, ведь сам сшивал-склеивал по ночам, когда спать надо было, а теперь вот глядишь — и пригодилось ведь, ну! И уже как-то плевать, что криво-косо, а некоторые страницы западают от старости. — А целоваться? — обиженно сопит Юнги, потирая ушибленный лоб и садясь рядом с Паком на диван. — Это теперь успеется, — отмахивается Чимин и по-серьезному осматривает свой сборник стихов. — А вот стихи почитать надо! Я знаю, что это очень интимно, сближает и всё такое. — А целоваться когда? — Ну-у, — Пак открывает середину томика, где начинается Байрон, и предупредительно кашляет. — Мы же теперь парочка, да? Времени у нас много. Произносить слащавое «парочка» Чимину почему-то очень и очень нравится, особенно на шаловливую улыбку Юнги смотреть и смеяться нехотя с ним, потому что кот такой, что не отличишь от настоящего! Рыжий, шкодливый, любит внимание и очень много любви, отзывается на нелепое «Юнни», а сам то и дело ревёт из других комнат: «Одуван, сюда дуй». Чимин всегда дует, словно там ему мёдом намазано, пока Юнги готовит что-то вкусное — только так и никак иначе! — и держит их сцепленные ладони в кармане своих домашних брюк, чтобы Чимин в кастрюлю не лез раньше времени, ведь «сюрприз, одуванчик, всего-то пару минут, ну!» В итоге договариваются за этот чиминов уступок подарить ему море бесплатных поцелуев — так и живут, пока Розэ пытается съехать, обустроиться где-то и начать жить по новой. На Пака она не злится: говорит, что Юнги классный, а ещё они неплохо смотрятся вместе. Добавляет и то, что вины их во всём этом нет, ведь мир лживый, потому так уж и живём. Чимин её за это долго-долго обнимает, кормит пастой, которую вместе с Юнги на ужин готовил, и обещает звонить-писать, ведь люди всё-таки близкие, давно знакомые. Рози отказывается и прощается так, лёгким взмахом руки и тоскливой улыбкой. Пак не плачет, но грустно отчего-то всё равно становится, потому, наверное, он у Мина жить и остаётся: там нет запаха ириса, полотенец розовых — только запятнанные машинным маслом и прямо на кухне! — и всяких побрякушек-воспоминаний. У них тут с Юнги своя история, и она Чимину приходится очень даже по душе. За исключением, конечно, одного гигантского правила от хозяина квартиры: «Спим в разных комнатах!» Точно так же, как когда-то Чимин его динамил, не подпуская к себе, а теперь почему-то наоборот и больно, как ни посмотри. Хочется кота рыжего за ухом чесать, обнимать его по ночам и целовать с красной помадой, купленной уже в личных целях, а не сворованной у Розэ. В итоге приходится ютиться на диване — Юнги предлагал отдать свою спальню, но Чимину было слишком стыдно за всё — и мечтать о коте. Одной такой ночью ему всё-таки очень даже везёт: Юнги от усталости валится в кровать и даже как-то помалкивает за ужином, когда Пак поднимает эту злосчастную тему по поводу наказания за то, что динамил. Из минусов то, что и хорошего Мин ему ничего не говорит, уходя к себе и целуя напоследок в лоб с привычным «сладких снов, одуван». Сны-то несомненно сладкие, да вот только Чимину от досады горчит везде, где раньше мёдом было намазано, и он на свои страх и риск идёт в минову комнату, чтобы ещё раз попытать удачу. — Зачем пришёл? — прямо с порога и в грубой форме. Чимин пропускает мимо ушей и дверь закрывает за спиной с противным щелчком, потому что перед ним двухспальная кровать, Юнги в одних боксерах и красивые-красивые руки в браслетах, кольцах, цепях и немного с синяками, конечно, потому что Мин работает усердно и себя не жалеет. Не то, что Чимин, повиснувший у него на шее в его же квартире и работать идти не собирающийся, хотя рука зажила, гипс сняли, теперь только красный маркер и остался на память с заботливым «lover». — Ты испортил мне весь сон, — Юнги хрипло кашляет и подтягивается к спинке, натягивая на тело одеяло. — Извини, у меня бессонница. Враньё полное, как не посмотри, и Юнги, конечно, просекает это тут же, но как-то изучающе смотрит и не выгоняет, тяжёлым взглядом забираясь под чиминову тонкую рубаху до середины бедра, а под ней у него больше ничего, и это, Пак надеется, Мина заведёт очень. — И ты решил прийти ко мне в комнату и разбудить меня? Ты же прекрасно знаешь, что я не люблю, когда меня будят, одуван. — Не злись, Юнни, — тут же кивает спешно головой Чимин и подходит чуть ближе к кровати. — Ладно, ложись. Для него уступают место: Юнги сбрасывает с себя одеяло, расставляет шире ноги и ухмыляется. Чем-то это Чимину напоминает то самое предложение покататься, и он, честно говоря, за на все сто, потому что только из душа, на нём одна рубаха, а ещё он растягивал себя долго и упорно, чтобы Юнги его похвалил. — Ты же понимаешь, что я не остановлюсь? — как-то даже заботливо говорит Мин, когда Чимин расставляет ноги по обе стороны от его бёдер и руками задирает рубаху. — Ты обещал меня покатать. Чимин подтягивает рубаху до бедра и трётся голыми ягодицами о бельё Юнги, руками цепляясь за рыжие волосы, а своим стыдливым взглядом прямо в Минов напористый. И ведь не стыдно совсем это чёрное бельё потом стягивать под изучающим взглядом, по члену чужому ладонью вести и насаживаться спешно, с шипением и хлюпающим звуком смазки, которую в себя активно заливал в ванной, а в итоге потекла по бедру, так и на Юнги, вероятно, попала. Мир-то лживый, даже, вон, из сервизов в шкафу не пьём — на потеху соседям выставляем, что уж тут теперь поделать? — Одуванчик, — стонет Юнги, когда Чимин плавно движется с высокими нотами, за ухом чешет и будто специально скачет так быстро и звучно, чтобы бёдра непременно сталкивались и смущённо скрипела кровать. — Если бы я был твоим. — Я б никогда бы не был, — затыкает его Чимин и сдувает со лба светлые пряди, влажные после душа и с запахом порошка. — Юнни. Мин глаза боится опустить — вдруг чего упустит! Пак же в шкодливых глазах напротив любит весь этот мир, пока ладонями скреплёнными под простынями, ногами уставшими вверх-вниз, но всё равно до упора, с натяжкой и обилием смазки везде, где только можно. Пока время есть, пока у моря отлив-прилив как любовь, пока кот рыжий позволяет, а ведь больше-то ничего, по сути, и не надо. Так вот наутро и сидит еле как за столом, ногами подрагивающими шатая на барном стуле, пока Юнги ему в парном берете — только чёрного цвета — готовит быстрый завтрак. На нём ещё милый фартук в полосочку, а под ним боксеры и следы красной помады на рёбрах, бёдрах и где-то на члене точно — Чимин сам вырисовывал своими красными губами! — Ты такой милашка сегодня, Юнги, — улыбается ему Пак и шкодливо смотрит из-под ресниц. Сам ничем не лучше: засосов много, царапины от колец-цепей-браслетов, а ещё вымазанные в красный волосы, бежевый берет сверху и адски саднящая задница. — Даже не верится, что это ты. — Что я? — Юнги ставит перед ним кофе и выгибает бровь. — Трахал меня всю ночь. — Одуван! Так они и до моря доезжают к концу муссонного лета, когда уже прохладней чуть, дождливо очень и хочется верить только в любовь внеземную. Они стоят с ним на том самом мосту из сна Чимина, начинается шумящий отлив, и руки их скреплены так сильно, что болит даже, но Чимин только на кота своего рыжего смотрит, жмётся к нему со шкодливым прищуром и, когда на берег движется прилив, без зазрения совести под эти холодные брызги его и толкает! — Юнни, море, Юнни! — смеётся он и бежит с моста, пока его в это самое море не кинули за всё хорошее, а Мин позади в пушистый загривок дышит, ловит со спины за живот и надышаться собственным порошком в прядях Пака не может. — Куда собрался, одуван? — Навсегда же, да? — поворачивается он к Юнги лицом в горячем кольце рук и чмокает красными губами в нос. Просто Мину эта помада на нём нравится, а Чимину нравится то, что нравится Юнги, и это замкнутый круг какой-то, как тот самый томик стихов из детства, который как начался с середины на Байроне, так на нём и закончился. Даже паста на ужин одна и та же: карбонара — спагетти не ломать! — и соус на скорую руку из того, что нашёл. — Навсегда-навсегда!