Одиночество на двоих

      Длинные золотистые волосы покрывали хрупкие акриловые плечи. Заточенный в прозрачную сферу, похожую на пузырь, бледнолицый юноша горбился и обнимал согнутые ноги. Он надеялся, что по ту сторону никто не причит вреда и он почувствует спокойствие; но утопая в собственных страхах, вызванных одиночеством, он делал себе только хуже. Кругом окружала вода, а вдали виднелись другие поблескивающие шары, внутри которых сидели силуэты людей. Блондин, запечатленный толстым слоем краски, медленно опускался вместе с ними ко дну, чувствуя лишь боль и отчаяние, переполняющие холодное сердце.       Послышался стук в дверь, вмешавшийся в мучающую тишину, заставляющую Феликса пускаться в странствия по самым темным уголкам души. Мысли прервались, и Ли, нервно мотнув головой, вернулся в реальность, а его глаза обрели осмысленность. Дверь приоткрылась и из-за нее показалось лицо матери.       — Можно к тебе?       — Да, мам, проходи, — привычным тихим голосом ответил сын.       В комнате было темно, и только свет с заснеженной улицы, бьющий белыми лучами в окно озарял часть комнаты, где на трех ножках стоял высокий мольберт из светлого дерева. На кровати лежал плюшевый толстый цыпленок, расставивший руки в стороны для заключения в мягкие объятия; а на стене развешены плакаты с кей-поперами, украшенные сверху новогодними гирляндами, продливающимися до самой заправленной кровати. Феликс сидел на ней прямо перед своим холстом, готовым для обозрения на выставке. В этом году темой были человеческие чувства, поэтому Феликс выбрал для картины то, что ощущал и переживал каждый день. Одиночество.       Мать перевела на него взгляд и короткими шажками, как будто боясь ходить по чужой комнате, подошла к картине, стоящей на подставке, и опустила перед собой ладонь на руку, держающую телефон.       — Это твоя итоговая работа для выставки?       — Ага.       — Выглядит очень печальной. — Губы женщины сжались, оживив морщинки на лице, а глаза заморгали чаще обычного.       — Прямо как наша жизнь.       Госпожа Ли жалобно приподняла брови домиком, повернувшись к сыну.       — Наша жизнь не похожа на эту картину. — Она попыталась произнести это с уверенностью, но покалывающее сердце отдавало болью, мешая говорить без запинок и проглатывания слов.       — Как скажешь, — невозмутимо пробурчал Феликс.       Глубоко вздохнув и закрыв на мгновение глаза, мать проигнорировала слова, усугублявшие боль, и после недолгого молчания произнесла:       — Я зашла спросить, папа говорил тебе на сколько дней уедет по работе?       Феликс понимал, что происходит, но добивать мать своими догадкам не стал.       — Вроде на два дня.       — П-понятно, — еле прошептала она, опустив голову. — Ладно, не буду беспокоить.       Несчастная мать, лживый отец и собственно он сам являлись для Феликса ярким примером того, что люди эгоистичны и одиноки. Не ясно, что из этих двух качеств является причиной, а что следствием, но Феликс был уверен лишь в одном — каждый живет в своем мирке, пряча от других истинные чувства и переживания.       — Мам? — протянул Феликс, провожая ее взглядом. Она нехотя полуобернулась, не глядя на сына. — У тебя все хорошо?       — Конечно. — Она быстро прошлась по лицу кончиком рукавов, оставив влажные круглые пятна на сером кардигане. — Просто папа не берет трубку, и я заволновалась.       Половину правды Феликс получил, но его мама постоянно недоговаривает, прямо как он сам. Ли встал с кровати и подошел к женщине, поникшей всем телом. Он наклонился к ней и заметил висящие на нижких веках блестящие капельки слез.       — Мам…       Феликса оставил звук полученного сообщения, услышав который госпожа Ли вздрогнула. Она тут же поднесла телефон к лицу, истерично нажимая на экран дрожащими пальцами и прикусывая нижнюю губу. «Милая, я задержусь еще на денек. Мы не успели обсудить условия договора с торговой компанией, поэтому нам продлили поездку. Приеду только завтра вечером», — гласил текст сообщения от мужа. Отстранив от себя телефон, она сменилась в лице. Губы и пальцы перестали дрожать, однако одалевающий все тело холод никуда не делся. Мать повернулась к Феликсу спиной и направилась к двери.       — Тебе скоро выходить, иди поешь.       Щелчок замка и Феликс снова остался один в своем пузыре в виде маленькой комнаты.

***

      Чужие голоса не умолкали. Феликса одолевала легкая дрожь. Лихорадочно сжав пальцы к ладоням, он старался бороться с волнением. Но чем сильнее брюнет впивался ногтями в кожу, тем тревожнее становилось на душе. Хотелось убежать — кинуться вон от скопления людей, расплывшихся по всему выставочному залу.       И о чем только думал Феликс, когда поддался уговорам улыбчивого старосты? Бан Чан заставил не просто посетить ежегодную выставку Сеульского университета искусств, но еще и выставить свою работу на всеобщее обозрение. Да, за это начинающий художник получит бонусные баллы, однако видеть посетителей, рассматривающих творение, которое должно было остаться секретом, оказалось куда более тяжелым испытанием, чем он себе представлял. Даже пришлось уйти в другой зал, чтобы в порыве эмоций не подойти и не разорвать его на мелкие кусочки.       Его одолевали сомнения, место ли ему среди жизнерадостных, общительных и ярких студентов, с гордостью стоящих рядом со своими картинами и объясняющих посетителям и лекторам их глубокий смысл. Феликс часто восхищался работами других студентов, а своими, мягко говоря, был недоволен. Каждая написанная картина пряталась куда подальше, а то и вовсе со злости выкидывалась.       — Может уже уйти… Надеюсь, никто не отругает, если я прихвачу работу с тобой.       В зале на стенах были развешены картины первокурсников. В помещении осталось от силы десять человек. И только один стоял перед картиной Феликса.       Увидев незнакомца, Ли замедлился. Высокий парень в черной кепке все продолжал рассматривать работу, держа руки, украшенные серебряными кольцами и браслетами, за спиной. Внимательный взгляд, поднятая и слегка наклоненная в сторону голова, приоткрытые пухлые губы — он был полностью поглощен созерцанием чужого произведения.       — И чего он все не уходит… — Феликс подошел поближе и взглянул на картину, чтобы в наглую не глазеть на незнакомца.       «Одиночество», автор Ли Феликс, студент первого курса факультета искусств».       — Красивая работа, — внезапно начал разговор парень.       — Я так не думаю, — слегка усмехнулся Феликс.       — Так значит, ты Ли Феликс — автор? — Незнакомец плавно повернул к нему голову.       — Это так очевидно? — спросил Феликс и перевел взгляд в ответ.       Ему стало неловко, ведь парень оказался неотразимым; малетт цвета темного океана, видневшийся из-под кепки, и голубые глаза, таинственно сверкающие небесной гладью, добавляли его образу особую изюминку. Должно быть, студент другого курса и точно с художественного факультета, учитывая, что он был необычно одет — в официальный свободный пиджак и кепку, подходящую скорее для неформального стиля.       — Все авторы, вкладывающие частичку себя, ненавидят свои творения. — На ошеломленный взгляд он ответил Ли улыбкой. — Они раскрывают их скрытые эмоции.       — Значит, от меня уже ничего не осталось, — иронично вздохнул Феликс и отвел глаза на акриловое изображением наиболее мучающего человеческого чувства. Но мысли были заняты не картиной, а голубоволосым красавцем, стоящим рядом. — Вообще-то, я пришел снять картину. — Слова сами выходили из уст, хотелось узнать побольше о красиво говорящем незнакомце.       — Почему же ты ее не снимаешь?       Губы Феликса расплылись в ухмылке, исполненной замешательства.       — Странно, я думал, что ты сразу начнешь приводить причины не делать этого.       — Просто я знаю, какого тебе — иногда не хочется раскрывать всем свою душу. — Он не переставал удивлять Феликса каждой фразой. — Но и держать в себе огромный поток эмоций не лучший вариант — все же человеку нужен человек.       Конечно, в глубине души Феликс понимал эти очевидные вещи, однако не было причин следовать им.       — Почему же? Ведь все так делают — скрываются за гнетущим молчанием, ограждая других от «настоящих себя», как мой персонаж, укрывшийся в пузыре и опускающийся ко дну.       — А ты не думал, почему мы это делаем? У всех ведь свои причины: кто-то боится осуждения, кто-то сделать больно родным, а у кого-то просто нет близкого человека рядом.       Карие глаза задумчиво плыли по золотистым линиям волос, темным морским теням и размыто раскрашенному на пузыре отражению юноши. Феликсу показалось, что в этом отражении был он сам. «В яблочко», — подумал он. Причины идеально подходили для него и его мамы.       — Только способность читать чужие мысли помогла бы узнать человека по-настоящему, — грустно прознес Феликс, — но ее не существует.       Не сводя с него глаз, голубоволосый парень улыбнулся уголком рта:       — Правда? Может попробуешь прочитать мои?       Феликс обернулся в недоумении:       — Как?       Он сделал к Ли несколько шагов и приблизился, встав спиной к картине.       — Загляни в мои глаза.       — В глаза? — смущенно заикался Феликс. Парень было так близко, что он растерялся, не зная, куда деться. Голубоволосый красавец смотрел на него так, будто на выставке ему приглянулись вовсе не картины, а маленький грустный художник, нуждающийся в близком человеке.       — Да, я хочу, чтобы ты кое-что узнал.       Феликс приподнял голову, остановив взгляд на голубых глазах, в небосводах которых можно было утонуть. Они источали симпатию и ласку, нежно и понимающе улыбались, и Ли показалось, что они знают друг друга вечность. Зрительный контакт длился недолго, но за это короткое время вместе с тревогой исчезла и боль, воцарилось странное умиротворение.       — Я н-не понимаю, — опустил взгляд Феликс, слегка отвернув голову.       — Врушка, все же очевидно.       — Такой как ты не может быть заинтересован во мне.       — Обидно вообще-то.       — Я имею ввиду, ты такой ласковый и теплый, как океан, а я угрюмый и холодный, как камень.       Парень стиснул губы, сдерживая хихиканье.       — Ты слишком строг к себе. Разве может человек, картина которого зацепила до глубины души, быть угрюмым и холодным, как камень? И, кстати, я в тебе не просто заинтересован — я хочу быть с тобой рядом, особенно когда ты тонешь.       — Боюсь, если продолжишь в том же духе, я могу поверить тебе, не удержаться и поцеловать, — не скрывал Феликс, который больше не прятался от чувств.       — Что же тебе мешает?       — Я не узнал твоего имени.       — Хван Хенджин, студент второго курса факультета архитектуры. — Серебрянная вытянутая сережка качнулась, а губы прислонились к ушам Феликса. — Найдется ли в твоем пузырьке местечко для меня?       — Ты уже вошел в него, когда позволил прочитать свои мысли, — прошептал Феликс, наклонив к нему голову.       Его губы коснулись кожи и прошлись по щекам к губам Хенджина. Рука Хвана опустилась к тонкой талии Феликса и прижала его к себе поближе. Ощущая нежные прикосновения, будоражащие тело, Ли обхватил высокую шею и впился в него губами сильнее.       — Хочешь, пойдем куда-нибудь? Я знаю прекрасное место, где подают лучший кофе, — предложил Хенджин, сорвавшись с губ Феликса.       — Горячий кофе был бы кстати. — Феликс засверкал ослепительной улыбкой, давно не игравшей на его лице и оживленной одним лишь взглядом Хенджина.       — Тогда пошли. — Хенджин взял его за руку, и они направились к выходу. — Погоди, — вдруг резко вспомнил Хенджин, — ты не возьмешь с собой картину?       Феликс полуобернулся на одинокого блондина, не теряя улыбку на лице. Благодаря ему в жизни Ли появился тот, кто понимает его и готов разделить одиночество на двоих. Может картина поможет и другим осознать, что они не одни испытывают боль.       — Нет, пусть висит.