Обезьянка

Она приставляет дуло к своему очаровательному голубенькому височку и говорит: — Пап, поцелуй меня. Безумная обезьянка, вооруженная гранатами до зубов. Силко и раньше знал о её суицидальных замашках, но между «знать» и «видеть» никогда не стоял знак «равно». Сумасшествие Джинкс любит рисовать ножом прямо у него на сердце. Он хочет верить, что сама Джинкс любит именно его, потому что раны, в отличие от невзаимности, можно вылечить. «Пап, поцелуй меня». Не то чтобы Силко не может или не хочет. Она могла бы попросить его об этом за завтраком, обедом или ужином, и он бы — непутевый безотказный отец — не смог сказать «нет». Проблема не в том, что Силко не может или не хочет, а в том, что Джинкс продолжает вжимать дуло в свой висок и улыбаться так, будто вот-вот сорвётся и порешит всех посетителей бара. Проблема в том, что дело тут вовсе не в поцелуе, и ещё Силко знает: ни у одного из пистолетов Джинкс нет предохранителя. А у самого Силко нет выбора, потому что весь её вид почти кричит: или с тобой, или никак. Поэтому он целует её, и она плачет-плачет-плачет, ревёт навзрыд и смеётся, потому что её мёртвые друзья детства опять не дают ей спать, и она настолько от всего этого устала, что хочет взорвать весь мир. И Силко, обнимая её худые дрожащие плечи, обещает: «Мы взорвём его вместе».