Отчаяние любит тишину

Проваливаясь в глубь подсознания, темными вечерами, мы часто думаем о том, что наша жизнь ничто. Ничем оказываемся мы сами.

<center>***

</center> Когда это должно случиться? Никто не знал. Он просто пришел и ему сказали остаться. Может быть уйди он в самом начале, все могло бы быть по другому. Тогда у него ещё был шанс скрыться в Филиппинах или Австралии. Корея или Тайланд, тоже не плохой вариант. А может он мог найти себе место в России. Затеряться в хвойных лесах и дышать промерзшим воздухом. Он мог сорваться прочь и больше не появляться. Однако, это означало все забыть. Дни проведенные в жаркой Южной Каролине. Дни прожитые на поле. В общежитии. Дни прожитые с теми, кого сейчас он не хотел забывать. Он помнил эти будни, завтраки, крики. Ночные посиделки, просмотры фильмов. Помнил выходные. Громкую музыку в "Сумерках", терпкий запах алкоголя. Помнил обжигающие губы, которые прижимали его к стенке. Он не обычный подросток. Он беглец. Вспомните, каждый из нас был в безнадежной ситуации. Когда ваша жизнь стремительно идёт под откос, с великой вероятностью искупаться в большем дерьме, чем обычно. Вы же, просто силуэт, сидящий на собственной кровати в позе лотоса, сгорбившись и рассеянно глядя в одну точку. Вы чувствуете как холод вами овладел, хотя в комнате душно. Ваши иссохшие губы трескаются от обречённой улыбки и вы не знаете, что делать. Вы обречены. Задаетесь вопросом, где нагрешили и не получаете ответа совсем. В жизни каждого есть дерьмо, и только ваше собственное хуже всего. Этот парень всю жизнь жил ограничено и обречённо. Ничего нельзя, все запрещено. Он бежал, чтобы жить и жил, чтобы бежать. Замкнутый круг, который нельзя разорвать. Круг ада застегнутый на шее, вместо ошейника. И ради чего? Да без понятия. Он мог сбежать, он пытался, но как только клюшка встретилась с ребрами, все было решено. Отчаяние. Вот чем был пропитан этот парень, пропитан даже больше чем ложью. Его голубые глаза – отчаянный вопль о помощи, которою никогда не попросит. Как же сильно горели его глаза, когда Ваймак сказал про контракт. На вид как мечта, а на вкус, как пепел. В этом же пепле его похоронят. Теперь кажется поздно жалеть. Да он и не будет. Почти год он живёт так, чтобы потом не сожалеть. Хватаясь за любой шанс, так, словно последний. Цепляясь обоими руками за нить, которая порвётся в любой момент как паутина.  Он – иллюзия. Галлюцинация. Мы не в праве его судить, не в праве говорить о том, что правильно, что нет. Этот парень – бомба, внутри которой все эмоции, что он подавлял. Боль, утрата, зависть. Когда их догнали в Сиэтле, он подумал, что это ещё одна шутка. Оказалось нет. Вам известно какого это? Лишиться всего, что когда либо имел? Вся его жизнь заключалась в одном человеке, которого он потерял по собственной оплошности. Тогда у него была лишь она. Мэри. Его мать. Она не была лучшей, но если у него спросят, он ответит, – была. Она была только его. Она била его, орала, отчитывала. Но была. Защищала ценой собственной жизни и поплатилась. Он не раз видел кровь и страдания. Но когда это была она, он каждый раз прощался. Он знал, что она умрет. Знал, что они оба погибнут. Бегать долго не получится. Он был готов. Он так думал. Он сжег тело, закопал в раскалённом песке и ушел. Пройдя три километра он свалился на землю, выпуская все, что было внутри. Крик, слезы и мольбу. Пожалуйста. Он молил о том, чтобы все оказалось страшным сном. Молил, в готовности отдать все, лишь бы увидеть свет ее серых глаз в последний раз. Лишь бы почувствовать ее дыхание за спиной. Касание ее израненных и теплых рук. Она была не просто Мэри, она – его мать. Последний смысл жить. В тот день он умер первый раз. Дальше не было ничего. Он так думал. Потом были лисы. Тренировки. Игры. Был Кевин Дэй, который дал ему шанс. Нет, был Ваймак. Игра – все, что было нужно. На время он задумался о том, что мог бы жить ради игры. Да. Он мог отдать за нее все.

Все ради игры.

Драйв получаемый на матчах, адреналин в крови и кровь на губах. Что может быть лучше. Что-то может быть? Может. Горечь чужих губ, касание чужих рук. Взгляд уже не чужих карих глаз.

Эндрю Джозеф Миньярд.

Он – все. Нил – ничего. Шанс, которого не дали, возможность за которую стоит ухватиться и держать. Десятки имён и стран разделили их от грани правды. Очень тонкой грани. – Кто ты? – Нил. Нил? Нил? Нил... Нил Абрам Джостен. Фальшивка? В этом мире только сильные способны выбирать себе ошейники. Когда Рико пришел, Нил понял, его жизнь – пламя свечи. Она погаснет. А это значит, что все, что было, – не важно. Он открывает рот и понимает, приговор о смерти подписан. Он все равно умрет, так почему бы не поиграть чуть дольше? И он дышит. Долго, непривычно. Он слушает гунденье Ники. Ворчание Аарона. Крики Кевина. Будущее – не достижимое. Отчаяние любит тишину. И все нормально. Ему дали шанс, сказали жить, сказали остаться. Камера. Мотор. Снято. Фильм о тысячиликом герое. Он так хотел дышать, а в итоге получил ингалятор. Он сам привел дьяволов к порогу своей семьи. И первым стал Дрейк. Смех, раздирающий, колющий. Вина. Сдавливающая. Он получил все, он был готов это получить. Все, что он помнил – кровь и боль. Ничего не могло сделать хуже, чем эти карие глаза, которые были готовы разбиться. В тот день он умер второй раз. Что уж распинаться. Он умирал не единожды. Все , что было ему дозволено – кошмар, который не закончится. Его память не эйдетическая. Он может забыть все. Воронов. Гнездо. Боль. Он не может забыть ореховые глаза. Не может поверить, что все, кончено. Самое страшное –  это все иметь и все потерять. Он потерян не найден. *** – Как звали твоего отца? – Натан. Меня назвали в честь него. – Ты не похож на Натана. – Я не Натан, я – Натаниэль. Натниэль Абрам Веснински. *** Глупое прошлое. Безнадежное настоящие. Недосягаемое будущее. Они стояли прямо перед ним, но Нил уже скучал с таким непередаваемым отчаянием, которое буквально выворачивало наизнанку. Он стоит на льду. На деле – коридор стадиона Красных панд. Лёд трескается – Скучал, Младший? Он тонет. Глыба воды, толща льда. Боль. И все темнеет. Все не важно, главное успеть. Успеть туда, где его душа нашла покой. Проклятый кислотно-оранжевый. — Спасибо, — наконец произнёс Нил. Он не мог объяснить, что благодарит за всё: за ключи, за доверие, за честность и поцелуи. К счастью, однажды Эндрю и сам это поймет. — Ты потрясающий. Тьма – его душа, где лисы – последний луч света. Все в порядке. Он помнит. Все в порядке не было никогда. Он вспоминает: *** — Останься со мной, будь на моей стороне, но не сражайся за меня. Позволь мне самому научиться этому. *** – Так что, ты совсем не выносишь прикосновений или есть безопасные места? — На что ты рассчитываешь? На точные координаты? — Рассчитываю узнать, где находятся границы до того, как попытаюсь их пересечь, — честно выдохнул Нил, — но если вдруг у тебя завалялся маркер, готов нарисовать на тебе целую карту. *** — Дай мне хоть одну вескую причину, чтобы не столкнуть тебя сейчас с крыши. Нил вытряхнул сигарету из пачки и спокойно поджёг её: — Я утяну тебя за собой. Это долгий путь вниз. *** — В следующий раз, когда тебя назовут бездушным, я буду вынужден полезть в драку. — Девяносто два процента, — констатировал Эндрю, — приближается к девяносто трём. *** – Ненавижу тебя. — Девять процентов от всего времени не ненавидишь. — Девять процентов от всего времени я не хочу тебя убить. А ненавижу я тебя всегда. — Чем чаще ты это говоришь, тем меньше я тебе верю. *** Лучше бы он и правда ненавидел. Темный подвал Балтиморского Мясника не музей. Это пыточная. Здесь он погибнет в последний раз. – Мой сын – мое величайшее разочарование. – парировал мясник. Нил закрывает глаза. Он падает с обрыва. Он надеется, что все кончится. Он вспоминает Эндрю. Здравый смысл просил остановиться прежде, чем они оба успеют сделать то, о чём потом могут пожалеть. Но Рене говорила, что Эндрю никогда ни о чём не жалеет, а Нил просто не проживет достаточно долго, чтобы это обрело для него хоть какой-то смысл. Он попал в Лисью нору, полностью вылепленный изо лжи, но со временем Лисы превратили его в реального человека. В этот головокружительный момент он всё понял. Он вспомнил, как Эндрю зажал ему рот в Экзитс, сбегая от их странного разговора. Вспомнил о том, как Эндрю отзывался на его разные расспросы и поддерживал в моменты, когда Нил больше всего нуждался в нём. Эндрю считал его интересным и опасным и дал ему ключи от своего дома и машины. Он доверил Нилу Кевина, потому что Кевин был важен для них обоих, и он знал, что Нил его не подведёт. Нил никогда не имел привычки праздновать свой день рождения, но каждый пережитый им год заслуживал полноценной минуты молчания. Просчитай цену своего страха. И если потери слишком велики, то ты должен бороться. Не лучше ли умереть, сражаясь за свои идеалы, чем умереть, даже не попытавшись их отстоять? Разве это, не выход? А был ли вход? Теперь Нил мог сосчитать всё оставшееся у него время на пальцах одной руки. А на другой руке словно оставалось будущее, которому уже не суждено случиться: вице-капитан, капитан, национальная сборная. Он должен быть благодарен за всё, что у него было, и ещё более благодарным за то, что теперь его смерть не останется незамеченной, она будет что-то значить. Он хотел утащить за собой и отца, и Морияму, чтобы им уже никогда не удалось оправиться от того, что он собирается рассказать. Это была справедливость, на которую он даже надеяться не мог, это была месть за смерть мамы. Он думал, это поможет смириться со своей участью, но ноющая боль и сосущая пустота снова поселились где-то в груди. Нил чувствовал, будто тонет. Он провёл дрожащим пальцем по ладони, представляя знакомые очертания ключа в своих кровавых, обожженных руках, закрыл глаза и навсегда попрощался с Нилом Джостеном. – Где Мэри?  – снов раздался дикий голос. – Иди к черту. – Выплевылал парень. Жизнь – шутка. Отчаяние – крик о помощи. Жизнь подходит к концу. Он знает, Эндрю – его последний шанс, так же как и он, – последний шанс для Эндрю. Один без другого невозможен. Перед глазами нависат топор. Последнее, что он слышит – выстрелы. Он молится, что его сердце пробили пулей, потому, что оно так сильно болит. ~~~ Больничные палаты отстой. Номера отелей – больший отстой. Он стоит на коленях. – Я правда могу остаться? – Я сказал остаться должен Нил, похорони Натаниэля в Балтиморе, рядом с его отцом. *** В тот день Натаниэль умер, он похоронен рядом с Натаном и его женой, Мэри. Нил Джостен продолжит жить. Он лис. А лисы своих не бросают. Они обнажают клыки и рвут пасти.

Не дай боби кому-то из обидеть. Война - это не просто Горит мечта, а значит Надо брать пока не поздно Но опоздали танки И с фасада на меня взирают Каменные ангелы

Все кончено, светлое будущее не за горами. Но лучше всего этого светлого будущего было лишь то, что у него есть прямо сейчас: поле, которое всегда будет для него домом, семья, которая никогда его не бросит, и Эндрю, который наконец-то перестал тратить их время на то, чтобы отрицать, что то, что происходит между ними, всё-таки что-то значит. Нил сначала даже не заметил эту тишину, отвлёкшись на головокружительные мысли. Но потом не смог сдержать улыбку и притянул Эндрю к себе. Это было всё, чего он хотел, всё, что ему было нужно, и Нил никогда не позволит этому исчезнуть. Все может гореть синем пламенем он дома. Дом – не стены, дом – люди. Не надо бояться. Будьте смелыми. Будьте наглыми и упрямыми. Гордитесь собой. Ничего страшнее смерти вы все равно не увидите. А она ждёт нас всех.