Шрамы (18+)

Намджун снова искал и не находил глазами долговязую худую фигуру. Он раздражённо вздохнул и с силой сжал челюсти. Он ведь просил... Но разве этот глупый мальчишка будет его слушаться? Глупый печальный мальчишка с самыми красивыми и грустными глазами на свете, сводящими Намджуна с ума. Одно радовало: мест, куда Хосок мог от него сбежать, не так уж и много. Его не было в полутёмной каморке под лестницей, где хранятся старые, ожидающие утилизации учебники. От этого мрачного помещения у Хосока был ключ: однажды пожилая библиотекарша Ли попросила их с Намджуном помочь ей перетаскать туда очередную кипу старья, а потом просто забыла забрать ключ. Хосок рыпнулся было отдать, но Намджун, подмигнув, сказал, что старушка — божий одуванчик там бывает раз в пятилетку, а такая "тайная комната" может очень пригодиться, если вдруг что. И с тех пор Хосок там иногда прятался, когда его совсем уж доставали неуёмные Намджуновы фанаты и фанатки. При мысли о них Намджун снова зло скрипнул зубами. Он всегда ненавидел ослиное упрямство, проявляющееся в неспособности понять и принять прямой отказ. Он ведь всё всем сказал. Он открыто показал свои намерения быть рядом с этим странным, нелепым худым парнишкой, которого гнобили, пока Намджун не появился в этой школе. Хосок был изгоем, и долго никто не мог поверить в то, что им заинтересовался новенький яркий старшеклассник Ким Намджун, который сразу стал звездой школы, так как, кроме шикарной внешности и блистательного ума, проявленного не раз в самых сложных ситуациях на разных уроках, ещё и быстро стал звездой и бесценным приобретением школьной волейбольной команды. Однако Намджун не привык скрывать свои чувства и свои намерения. Давно уже ничего такого не было в однополой любви. Корея семимильными шагами шла к прогрессу, так что ему и в голову не пришло таить то, что он ощутил, когда стал наблюдать за тихим и задумчивым юношей, постоянно занимающим последние парты в классе — Чон Хосоком. И что уж тут можно было поделать, если именно это, Хосоково, чуть вытянутое лицо с мечтательными светло-карими глазами вызывало у Намджуна сладкое желание смотреть и смотреть на него, затаив дыхание. А тёмно-розовые, даже не пухлые, как он раньше любил, а вполне себе узкие губы заставляли его сердце учащённо биться. И замирала его душа при звуках тихого, мягкого высокого голоса Хосока, когда тот что-то отвечал у доски. Чон никогда руку не поднимал, но ни разу не отказался отвечать, когда его спрашивали — и всё, как оказывалось, знал. Однако учителя его отчего-то не любили. Может, из-за отсутствия инициативы, а может, из-за того, что он никогда не смотрел прямо и открыто — вечно прятал глаза, будто в чём-то виноват или что-то скрывает. — Ну, посмотри на меня, Хосок-а, — шептал ему Намджун, зажав в очередной раз где-нибудь в тёмном уголке в попытке вывести на разговор. — Посмотри, скажи, почему бегаешь от меня? Хосок молчал, глаза старательно отводил в сторону, чтобы не опускать вниз — так как если опускал, невольно останавливался взглядом на жарко приоткрытых губах Намджуна, которые — и это не осталось для последнего секретом — Хосоку нравились. Точно нравились, так как он иногда нервно облизывался, когда смотрел на них. И если бы Хосок сопротивлялся, вырывался, толкал или хоть раз крикнул на Намджуна, запрещая трогать себя, приближаться к себе, тот бы сменил тактику. Точно не отступил бы, но, возможно, перестал бы подлавливать и затаскивать в укромные уголки, чтобы пообнимать, погладить мягкие, шелковистые и беззащитно-пушистые волосы на затылке и поводить носом по нежной коже шеи, от чего Хосок беспомощно всхлипывал и замирал в его руках, не в силах скрыть дрожь в теле. Может, окажи ему Хосок хотя бы какое-нибудь сопротивление, он нашёл бы другой способ быть хоть немного ближе к тому, кто сводил его с ума. Но Хосок, поддаваясь ему вот в такие моменты наедине, молча тяжело дышал, стискивал в пальцах его рубашку на плечах или груди, жмурился — и ничем не показывал, что то, что делает с ним Намджун, ему не нравится. Наоборот — и это Намджун тоже не мог не ощущать, прижимаясь к нему всем телом. Однако Ким ни разу не то что не облапал желанную задницу Хосока — он ни разу не поцеловал парня до поры до времени: боялся отнять, может, первый его поцелуй. Ограничивался лишь объятиями, нежностями по шее да жаркими уговорами не бояться, объясниться, согласиться на свидание. Хосок молчал и поддавался на всё — не давая по сути ничего. Он ни разу не пришёл на свидания, которые назначал ему Намджун, с трудом и за большую услугу добыв его номер телефона. Он никогда не отвечал на смс или в какао. Он, когда успевал, сбегал от Кима. Однажды Намджун не выдержал: отчаявшись, снова прижал Хосока к стене в кабинете, где они остались вдвоём дежурить после уроков, и выговорил с горечью: — Да скажи хоть, почему ты так со мной? Почему нет? Я же нравлюсь тебе, вижу же! Боишься меня что ли? И Хосок впервые поднял на него глаза и посмотрел прямо. Намджун пропал. Вот тогда — пропал окончательно. Потому что глаза у Чон Хосока были не просто светло-карие: в них, словно светлые чаинки, плавали печальные и прекрасные звёзды. — Не боюсь, — прошептал Хосок. — Но ты не должен быть рядом с таким, как я. Ты совсем не понимаешь, кто я т... Намджун не дослушал. Что бы там ни хотел сказать Хосок, его глаза говорили о главном: в них, таких растерянных, таких напугано-наивных, кроме тоски, была нежность. Огромная, тихая, глубокая. Она дарила этим глазам свет далёкой и прекрасной звезды — свет, на который Намджун не мог не пойти, за который готов был отныне отдать всё, что имел. Он притянул растерянно ахнувшего юношу к себе и стал целовать. Слаще этих поцелуев никогда ничего не пробовал в своей жизни Намджун. Именно тогда окончательно и понял, что будет рядом с ним — с Чон Хосоком — всегда. Но Хосок продолжал и после этих их поцелуев сбегать от него. Он никак не мог смириться с тем, что Намджун решил стать его парнем, и, никогда не отталкивая, если Намджун успевал подойти близко, пытался не дать ему самой возможности приблизиться. Точно так же не смогли смириться с выбором Намджуна и те, кто считал, что он как звезда, как айдол, как популярнейший парень в школе должен принадлежать всем и не принадлежать никому. Его обожали, ему присылали подарки и записочки с признаниями, ему названивали и домогались его внимания через соцсети — но ревниво оберегали его от серьёзных предпочтений, считая, что их любовь обязывает его вести себя определённым образом и не иметь долгих фаворитов. Одноразовые перепихоны, мимолётные групповушки с другими такими же популярными и беззаботными парнями и девчонками приветствовались, становясь предметом сладостно грязных обсуждений. Намджун всё это прошёл ещё в предыдущей школе, во втором классе. И здесь было так же. И до поры до времени он был очаровательно мил со всеми, дарил направо и налево улыбки и светил своими ямочками любому, кто рассыпался перед ним в признаниях и комплиментах. Принадлежал всем и никому. А потом понял, что хочет быть лишь с одним — с тем, кого эти "все" презирали и гнали от себя, так как он был явно беден, робок, замнут, слишком скромен и в то же время умён и никогда ни перед кем из них не заискивал. Непонятный им, он заставлял их себя опасаться и пытаться задавить стаей. Намджун пошёл против этого. Он открыто заступался за Хосока и пару раз набил пару морд. Хосок не оценил, даже спасибо ни разу не сказал. Просто ушёл, пока Намджун расправлялся с его оппонентами. Но потом, когда Намджун снова поймал его на переменке и затащил под трибуны в спортзале, чтобы спросить, как он и не болят ли рёбра, по которым ему вчера били, Хосок вдруг несмело обнял его и прижался головой к его плечу. — Не надо их трогать, — тихо сказал он. — Прошу... Джун. — Я не позволю тебя обижать, — задыхаясь от избытка эмоций, проговорил Намджун и осторожно обнял парня, боясь спугнуть эту первую от Хосока ласку. — Не надо... — Хосок провёл носом по его шее и мягко прижался губами к его щеке, а потом — к уголку губ. — Не надо, так только хуже... Они отстанут, если не обращать внимания, если... — Сколько они тебя бьют? — упрямо спросил Намджун, стараясь не обращать внимания на тёплые руки, которые несмело оглаживали его спину, сводя с ума колкими мурашками от затылка до пяток. — Это неважно, — пробормотал ему в шею Хосок и обнял его крепко, прижимая к себе и позволяя почувствовать, как сильно и гулко бьётся его сердце. — Просто... Пожалуйста, Джуни... — Я не трону больше никого, если ты согласишься обедать со мной в столовой, — прошептал Намджун, ласково поднимая его лицо за подбородок и заглядывая в чудные глаза. — Ты шантажируешь меня? — растерянно заморгал Хосок. — Ты... Ты спятил? Как я буду? С твоими друзьями? — Нет, — покачал головой Намджун и нежно коснулся губами его губ. — Нет, нет, Хоби. Я буду подсаживаться к тебе — и ты не будешь сбегать. — Твои друзья тебя не поймут, — едва слышно отозвался Хосок и с тихим стоном откинул голову назад, давая Наму возможность целовать свою шею. — Прошу... Джун... Не надо... Тогда они так ни о чём и не договорились. Хосок по-прежнему не подпускал близко, не раскрывался, ничего не рассказывал о себе, не позволял себя провожать. Но когда Намджун, поймав его, начинал нежно ласкать — уступал, и у Намджуна было ощущение, что Хосок пытается заплатить ему собой за то, чтобы он не донимал его открыто. Единственное, что оставалось Намджуну, кроме этих ласк, — это наблюдать за Хосоком на уроках, восхищаться его глубокими ответами недовольно поджимающим губы учителям, отгонять своим видом от него особо рьяных недоброжелателей — и снова и снова предлагать себя или хотя бы вместе обедать в столовой. Хосок не соглашался. И Намджун, плюнув, просто однажды сел рядом с ним, одиноко сидящим за своим обычным "столиком для изгоев" в тёмном углу, и молча начать есть, не обращая внимания на лёгкую панику и мрачные взгляды Хосока. И — о, чудо — ничего не случилось. Хосок не убежал, он доел всё на своём подносе, ни слова не сказал Намджуну, и они вместе отнесли пустую посуду и вышли из столовой бок о бок. И только в коридоре, когда они подошли к окну, сопровождаемые злыми, завистливыми и изумлёнными взглядами, Хосок, не поднимая глаза, спросил: — Ты ведь теперь... всегда будешь со мной? — Он запнулся и смутился, торопливо добавляя: — Есть. Есть со мной? — Да, — вздохнув, ответил Намджун. — Я ведь хотел по-хорошему. Но ты не хочешь. Места в столовой общие. И ты не можешь выгнать меня ни с одного места рядом с тобой. А они с этого дня все мои. Куда бы ты ни сел. А откажешься приходить в столовую — найду тебя, где бы ты ни спрятался, и буду бэнто носить, чтобы кормить тебя. Так что ты лучше уступи мне. Я ведь тебе не очень противен. Просто смирись. Хосок кивнул и ушёл. И с тех пор они ели рядом. Чаще молчали, лишь иногда перекидываясь ничего не значащими замечаниями, а если заканчивали пораньше, Намджун отводил покорного Хосока в подсобку, чтобы обнимать и целовать среди пыльных книг, ощущая, что это — самый счастливый момент за весь день. Хосок нежно постанывал и иногда сам кусал его губы или водил руками по его спине. Дальше они так и не заходили. Да и боязно было: Намджун заводился уже от этих поцелуев, а если бы он стал делать что-то ещё, не факт, что смог бы вовремя остановиться. И так потом дома в вечернем душе, остервенело лаская себя, не мог думать о ком-то ещё, кроме как о Чоне. Много всего себе представлял и с ужасом думал о собственной извращённости, умоляя небо дать ему силы и волю. Друзья Намджуна часто надоедали ему своими советами бросить дурить и оставить лузера в покое, обратить внимание на девчонок, которые готовы были прыгнуть в его объятия хоть по одной, хоть скопом. Посмотреть на красивых и открытых для общения парней из параллельного класса. Хоть тех же близнецов Ги, которые откровенно облизывались на Намджуна и пару раз даже предлагали ему развлечься втроём. Да хоть на кого — кроме этого... Чона. Оскорблять уже никто Хосока при Намджуне не решался: были неприятные прецеденты. Но оставить его в покое пока не могли. Слишком непривычным и диким было то, что он творил, отказываясь от очевидного в пользу непонятного и откровенно стрёмного. Намджун же отлично учился, великолепно играл в волейбол, ездил с отцом на рыбалку, помогал маме в саду, бегал на дополнительные по физике и математике, чтобы подготовиться к поступлению, благодушно давал списывать домашку, помогал на контрольных, выручал класс, отвечая, когда никто не был готов, щедро улыбался тем, кто улыбался ему, никого не задирал и ни в каких травлях не участвовал, периодически вступаясь за тех, кого уж совсем пытались загнобить. Он жил своей жизнью, не давая поводов упрекнуть его в чём бы то ни было или отказаться от общения с ним. В покое его не оставляли, но доставать особо не доставали. А его душа... Душа рвалась к одинокой фигуре на крайнем подоконнике в коридоре второго этажа — любимом месте Хосока. Глаза невольно искали точёные профиль с ровным носом, который заставлял дыхание прерываться, а мысли убегать далеко-далеко от урока. До сталкерства Намджун не опускался. Понимал, что Хосок не был готов ему что-то о себе подробно рассказывать, очевидно, нуждаясь лишь в физическом тепле его объятий, но не в душевной близости. И Ким давал ему то, что мог и что тот готов был брать, надеясь на то, что однажды Хосок откроет глаза и увидит в нём что-то большее, чем парня, который может сладко целовать и оглаживать тело, рождая в нём приятные волны удовольствия. Иногда лишь просил быть рядом на переменах. Однако, к сожалению, Хосок по-прежнему, пусть и реже, чем раньше, убегал от него. Намджун искал, и ничто не могло остановить его в желании найти этого упрямца, обнять, придавить к стене и снова почувствовать, как сдаётся Хосок, расслабляется. Первой и самой страстной потребностью для Намджуна стало раз за разом ощущать, как покорно обвиваются вокруг его шеи руки Хосока, как податливым бутоном раздаются его губы под напором Намжунова языка. А ещё — слышать стоны Хосока. Хотя бы один стон — тихий, пленительно-прозрачный, высокий, на выдохе, едва слышный, когда Намджун кусал его шею или настойчиво оглаживал грудь с пуговками сосков. Ниже спускаться он даже не пытался, по-прежнему лишь лаская, но не домогаясь всерьёз. Потому что понимал: покорный, послушно стонущий, кажущийся таким слабым и разнеженным в его объятиях, Хосок не простит, если Намджун попытается сделать что-то помимо его воли. И уйдёт. Найдёт способ стать для Намджуна невидимым и неуловимым. И это обесценит всё в жизни Кима. Отчего-то он в этом не сомневался. Так что он отпускал своего желанного, как только напивался его дыханием или когда руки, что прижимали его к неширокой груди Хосока, начинали чуть отталкивать, показывая, что хватит на сегодня. Не своевольничал сверх меры. Не наглел. Может, поэтому Хосок так быстро смирялся, отдавал то, что мог дать. И иногда Намджуну казалось, что они всё-таки движутся вперёд, что Хосок и смотрит уже смелее и с любопытством, что и говорить пытается, слушая скупые рассказы ни о чём Намджуна в столовой. Но потом... Потом — вот как сейчас. Хосок снова убежал, воспользовавшись тем, что Намджуна задержал учитель корейского, чтобы выговорить ему за не самый высокий балл за тест. И когда, наизвинявшись и накланявшись, Намджун кинулся искать Чона, того и след простыл. Не было его в подсобке, не было под трибунами, не было в небольшой студии радиолюбителей, где он иногда сидел вместе в одиночестве, слушая музыку и бездумно жуя яблоко. Вздохнув, Намджун отчаялся найти его в одиночестве. И пошёл в библиотеку.

***

Он нашёл Хосока между дальними стеллажами, где стояли книги по древней истории и искусству. Но сначала Намджун услышал его имя, произнесённое злым шёпотом: — ...предупреждали, Чон Хосок, ведь так? Намджун хищно прищурился и напрягся. Голос он узнал мгновенно: он принадлежал особо настойчивой его сталкерше Хан Мине, второкласснице, которая считалась одной из самых красивых девчонок в школе с печальной романтической историей: влюбилась чистой девичьей любовью в жестокосердного красавчика Ким Намджуна, а тот даже вниманием её ни разу не наградил. Ходит мимо и лишь шутки шутит, не желая принять чувства очаровательной невинной девочки всерьёз. Полшколы увлекалось тем, что пыталось их свести, шипперило, ставя на тайные отношения, ведь кто может противостоять такому очаровательному небесному цветку? Так было придумано, подано и съедено с удовольствием общественностью. И вот сейчас этот цветок злобной змеёй шипел на прижатого к книжным стеллажам долговязого и неловкого лузера Чон Хосока. Тот стоял, прижимая какую-то толстую книгу к груди, словно защищаясь ею, глаз не мог поднять на разъярённую девушку и не говорил ни слова. А Мину несло. — Тебе ведь говорили миллион раз, что ты должен делать! Не просто игнорировать его! Ты должен прямо сказать ему, что терпеть его не можешь, что он должен оставить тебя в покое, что он тебе противен! Или ты хочешь повторения истории с Джебомом? М? Думаешь, Джун лучше? Да он так же добьётся своего, трахнет тебя где-нибудь в пыльном углу и бросит! И молись, чтобы не ославил шлюхой на всю школу, как хотел Джебом! Думаешь, раз мы его отговорили, так второй раз тебя пожалеем? Очнись, Хосок! Популярные парни не для тебя! И чем только ты их так манишь? Ты же урод! Лошадиная твоя улыбка что ли их привлекает? Ты же... Намджун очнулся, только сейчас осознав, что подслушал то, что явно не должен был услышать. И уже шагнул было, чтобы унять злобную фурию, как услышал тихий, но твёрдый голос Хосока, от которого у него привычно облилось нежностью сердце: — Отпусти, Хан Мина. Быстро. И больше не смей подходить ко мне. — Эй! — Мина, до этого момента сдерживавшаяся, почти крикнула, но тут же досадливо зашикала сама на себя, боясь привлечь внимание библиотекарши. И снова зашипела змеёй: — Да как ты смеешь, урод! Мерзкая тварь, как смеешь глаза на меня поднимать, м? Я на тебя брата натравлю, мало они тебя за меня бьют? Мало? И будут, пока ты не отвяжешься от Ким Намджуна! От моего Ким Намджуна! Потому что он мой! И только попробуй... — Это ты попробуй забрать его у меня, Хан Мина, — негромко, но с явно насмешкой, от которой что-то сладкое дрогнуло в душе Намджуна, сказал Хосок. — Попробуй! Я бегаю от него — но он всегда находит меня. Я ничем не показываю, что он мне нужен, но он чувствует это сам! Он не смотрит на тебя, как бы ты ни мазалась, как бы ни старалась изображать из себя невинную овечку! Он не ведётся. И знаешь что? Мне кажется, именно в тебе, а не во мне он видит уродство! — Что? Да как ты, сук... — Закрой свой грязный рот, Мина! Он не дурак, не такой как Дж... Как тот. Он видит насквозь твою фальшь и злобу. Отцепись от меня! И не смей больше приближаться ко мне. Я не трогаю ни тебя, ни его. Это он ко мне тянется, а я... Ты напрасно подошла ко мне сегодня! Теперь я больше не стану отталкивать его! Раз ты осмелилась вот так, в открытую, угрожать мне, значит, на самом деле боишься. Будь он таким, как твой тупой дружок Джебом, на которого я, как идиот, повёлся, почувствуй ты, что Намджун хоть шанс тебе даёт — ты бы не стала тратить на меня время. А так, значит, ты чувствуешь, что он на самом деле неравнодушен ко мне, как и я к нему! Ясно те... Звук хлёсткой пощёчины прервал эту горячую и заставившую Намджуна умереть от счастья — и воскреснуть, речь. Дать Хосоку вторую пощёчину расходившейся и истекающей злобой Мине Намджун не дал, перехватив её руку. Она испуганно вскрикнула, когда он вздёрнул её кисть вверх и сжал, уговаривая себя остановиться и не ломать. Он посмотрел ей прямо в лицо и процедил сквозь зубы: — Ещё раз подойдёшь к моему парню, Мина, и я найду, о чём шепнуть твоим подружкам и друзьям. Уж ты мне поверь. Не зря же я не пил на последней вечеринке у братьев Мин. Многое имел возможность и увидеть, и услышать. И от тебя, и о тебе, и с тобой. Мина захлопала ресницами, на её глазах заблестели послушные слёзы. — Джун! — Она всхлипнула, и её губы трогательно задрожали. — Мне больно, пусти же... Намджун тут же отпустил и медленно, нарочито глядя ей в глаза, вытер руку после её запястья. Мина дрогнула, закрыла лицо руками и кинулась прочь. А Намджун, проводив её пристальным взглядом, повернулся к Хосоку. Он многое хотел сказать ему, он слишком о многом хотел спросить, но глаза цвета горячего, с парком, чая смотрели на него так растерянно и с такой радостью, что слова кончились, не начавшись. Так они и простояли несколько минут, просто глядя друг на друга, словно не могли наглядеться. А потом Намджун шагнул вперёд — и Хосок сам подался в его объятия. Сам обнял, нырнув под пиджак и цепляясь пальцам за рубашку на спине, сам уткнулся носом в шею Киму и замер. — Я не твой парень, — тихо сказал он спустя ещё несколько минут. — Я... никто. Намджун молча оттянул его голову чуть назад и поцеловал — мягко, но сочно, уверено. — Я не твой парень, — моргая и отчаянно краснея, повторил Хосок. — Потому что мне нельзя им быть. Ты... слышал. Намджун оттянул его руку от своей спины, перехватил её и поднёс к своим губам. А потом осторожно потянул рукав мягкого тёмно-синего свитера Хосока вверх. Чон сначала замер от удивления и не сразу сообразил. Намджун же внимательно смотрел на тонкую розоватую ниточку шрама поперёк его запястья. Впервые он увидел её недавно, когда Хосок на физкультуре снял напульсник и его отвлекли, так что он не сразу вернул его на место. Намджун даже не сразу понял, что это такое. А потом сердце его заныло и зашлось в болезненном стуке: он был уверен, что под вторым напульсником есть такая же нить, однажды чуть не соединившая Хосока с вечностью. И он поклялся себе, что это будет первое, о чём он спросит Чона, когда добьётся его доверия и расположения. А в том, что так и будет, он никогда, кажется, и не сомневался. Только вот спрашивать не пришлось: всё выяснилось грубо и жёстко и стало ясным до тошноты. Осознав, на что смотрит Намджун, Хосок сдавленно всхрипнул и попытался выдернуть руку из пальцев Кима, но тот сжал сильнее и не пустил. Преодолевая сопротивление шипящего парня, чьи глаза блестели от мгновенно накативших слёз, он прижал его хрупкое запястье к своим губам и прикрыл глаза от наслаждения: от Хосока всегда пахло чем-то свежим, весенним, странно манящим. И сейчас Ким этот аромат чувствовал особенно сильно. — Что ты... делаешь? — прошипел Хосок. — Пусти! Ты... Ты не должен! — Я хочу видеть все твои шрамы, Чон Хосок, — тихо сказал Намджун и снова прижался губами к розовой неровной полосочке. — Я хочу знать о них. Это моя обязанность как твоего парня — знать о них и делать так, чтобы не появлялось новых. — Ты не мой парень! — сдавленно вскрикнул Хосок. — Ээ, нет. — Намджун открыл глаза и прямо заглянул в испуганные мечущиеся глаза Чона. — Это ты не хочешь быть моим парнем. Всё отрицаешь и отрицаешь, хотя это же очевидно. Но я-то уверен: я — твой парень. Только твой. — Ты же видишь теперь, какой я... — Хосок снова убегал от него взглядом. — Слабый. Никчёмный. Да и не дадут нам: все помнят, как меня унижали из-за любви к Джеб... бому. Все! — Ты слабый, я верю. — Намджун завёл напряжённую руку Хосока ему за спину и прижал парня к себе, а потом мягко поцеловал в дрожащие губы. — Но кто из нас не слаб перед большим чувством? Только тот, кто и не чувствует ничего. А насчёт "не дадут"... Никто не осмелился мне ничего о тебе рассказывать, как только я показал, что не хочу ничего слышать. Поэтому о твоём прошлом узнал вот только что. И знаешь почему? Потому что все понимают, что поступили с тобой подло. И этот Джебом, и те, кто его поддержал. Ведь это — подло. И Мина, хоть и дура, но тоже это понимает. Всё-таки мы уже не дикари-подростки, Хосок. А может, уже и не помнит никто. Слишком много сейчас вокруг всего, чтобы... — Я помню, понимаешь? — Хосок попытался увернуться, когда Намджун снова наклонился его поцеловать. У него не получилось, и он мгновение спустя тихо и жалобно простонал в поцелуй. — Я помогу тебе перестать стыдиться того, что какой-то мерзавец тебя обманул, — тихо сказал Намджун. — Ты не сможешь навсегда об этом забыть, но я не дам тебе больше наносить себе шрамы из-за того, что ты проявил наивность и поверил не тому человеку. — Я и тебе дал возможность обмануть меня, — прошептал Хосок. — Я давал тебе то... то, что нужно было ему. Но ты почему-то... не стал брать... всё... — Зачем же ты давал? — так же тихо спросил Намджун, пристально глядя на него. — Он... Он взял — и ушёл. — Хосок всхлипнул и вдруг снова прильнул к груди Намджуна. Тот тут же обнял юношу и крепко сжал. А Хосок добавил глухо и отчаянно: — Я не хотел повторения. Больно было не то, что он... трахнул и забыл. Больно было, что я такого полюбил. Ведь я полюбил. Не хотел так... с тобой. Думал, что, раз уж никак от тебя не отвязаться иначе, пока не влюбился, пока не поздно, — дать, чтобы ты трахнул — и тоже... — Глупый, — прошептал Намджун. — Ты мог бы убежать, пока я тебя не... сделал своим. А сделаю — никуда уже точно не сбежишь. Хотя... И так уже поздно, Чон Хосок. — Совсем? — Совсем. — Клянёшься? — Клянусь. — А ты... расскажешь мне про свои шрамы? — Ты так уверен, что они у меня есть? — Есть... Они у всех есть. — И ты хочешь увидеть мои? Хосок молчал какое-то время. А потом тихо вздохнул, отстранился и прямо посмотрел в глаза Намджуну, у которого внутри всё вихрилось и бурлило от счастья и тревоги. — Я хочу попробовать их полечить, — робко сказал Хосок, — как ты лечишь мои. — И вылечишь? — И вылечу. — Обещаешь? — Обещаю. — И Хосок улыбнулся. Впервые за всё время их общения Намджун видел его улыбку. Широкую, светлую, сделавшую его лицо до странности юным, милым и беззаботным. Она показала его, всегда пугливо-печального юношу Чон Хосока, совсем иным. Таким, какому, наверно, не будут страшны никакие шрамы, ведь он точно чувствует, что рядом есть тот, кто сделает всё на свете, чтобы он отныне улыбался вот так часто-часто. Потому что любит. Потому что они оба — любят.