СТАРЫЕ НЕЗАКРЫТЫЕ ГЕШТАЛЬТЫ НОЮТ В НЕПОГОДУ.

      говорят, время лечит. говорят, что со временем заживает любая рана // рубцуется любой шрам // затягивается любой порез. говорят, что прошлое имеет свойство забываться, а мозг устроен избирательно — отсортировывает и оставляет на пыльных полках памяти только самые яркие позитивные моменты, а негатив превращает в пепел и развеивает его по ветру. вранье! время всего лишь учит жить с произошедшим, учит подстраиваться под обстоятельства, заставляет отрастить толстую броню на коже, как у столетней черепахи, чтобы рикошетить очередные приступы. а ведь в начале их было слишком много. ты пыталась держать себя в руках, глотала седативные практически горстями, чтобы хоть немного опустошить разум, поселить там перекати поле и просто перестать думать. но мысли навязчивым осиным роем кружили в голове, больно жаля по черепной коробке, от чего хотелось расколоть голову как грецкий орех. ты закрывалась в своей комнате, молча сползала по дальней стене и глушила в себе крик. прочно зажимала в зубах шелковый пояс халата и до крови царапала предплечья, чтобы заставить себя не погружаться в пучину бессознательного // чтобы снова не столкнуться со своими кошмарами.       хоторн был одним из тех кошмаров, к которому не хотелось возвращаться больше всего. хотелось забыть // стереть из памяти // просто вычеркнуть из жизни и жить дальше... и больше никогда не возвращаться к тому, что ударило больнее всего после последних игр. ставя тогда [пятнадцать лет назад] точку на играх // на гейле // на этом треугольнике [который так и смогли сделать равносторонним или хотя бы равнобедренным] ты надеялась и верила // хотела верить всеми фибрами, что это поможет, это спасет, даст ту необходимую фору всем, чтобы разбежаться по разные стороны. ты выстраивала свою не_идеальную жизнь в надежде, что это отвлечет. выстраивала кубик за кубиком, старалась даже не дышать, чтобы не сдвинуть плашки домино. но только вот ни черта не получилось. не получилось выбросить из головы. не получилось не полосовать сознание очередными картинками в буро-алых тонах и не откатываться в этом кошмаре назад. тогда это было единственно правильное решение. и даже, если тебе сейчас дать возможность что-то изменить — ты этого не сделаешь. выбор свой не изменишь. потому что так н а д о. единственное, где в свое время допустила оплошность — это те ягоды на семьдесят четвертых. надо было их съесть. и тогда ничего этого бы не было.       чтобы не думать о третьей стороне этого треугольника, в итоге начала топить себя в омуте мелларка. хоторн же... у него все было хорошо, ты знала это. слышала это почти на каждом переулке [об этой истории и правда не судачили сперва разве что слепоглухонемые]. вот мэр открыл очередную фабрику; а вот сделал очередной вклад в мемориал погибшим; а здесь папарацци снова засекли с очередной розововласой капитолийкой, которая даже не удосужилась скрыть от камеры свои прелести; а на завтра на очередной какой-то важной встрече мэр второго "слегка перебрал" алкоголя, вследствие чего было разбито и уничтожено несколько стеклянных столиков в его доме. да вот только с главным героем этой черной пьесы, с той самой сойкой [а ведь после последних игр слухов ходило великое множество] гейла хоторна не видели уже долгие пятнадцать лет. кто-то считал это искусной политической игрой, для кого-то это было очередное мыльное шоу, а кто-то [ты] проходил сквозь это как сквозь адовые тернии, разрезая босые ноги вкровь. да, ты начала топить себя в омуте мелларка и его кошмаров // картин // побоев. а гейл жил той жизнью, которую мальчику из двенадцатого дистрикта дало новое правление.       старая фамилия больно резанет по слуху и заставит отшатнуться как от оплеухи. уже практически разучилась ассоциировать себя с той девчонкой с каштановой косой и луком в руках, которая носила фамилию эвердин [а страшнее всего то, что именно эта фамилия снова возвращает к прим]. — может быть, когда я была эвердин, я и хотела это услышать. слишком тихо, почти на одном выдохе // на уровне лишь сотрясания воздуха. не только игры изменили тебя. мелларк тоже приложил к этому руку. — но я слышала только то, что в любой войне есть жертвы и, чтобы выстроить новый мир, нужно окропить руки кровью ни в чем неповинных людей // жертв... на каком-то болезненном речитативе выдохнешь и отступишь назад. мелларк до сих пор рисует на своих картинах ярко-алых птиц с черными крыльями позади, он до сих пор символизирует этих птиц с тобой, и ты это знаешь. последние годы охмор не так часто завоевывает сознание победителя, но если это случается, то пит старается рисовать [чтобы после не укрывать одеялами пуховыми женское тело со сливовыми кровоподтеками в области плеч. ведь именно оттуда растут те самые крылья].       удивительно четко жизнь умеет циклировать определенные моменты // ситуации. психологи называют это кармическими отношениями человека и вселенной. пока человек не извлечет урок из содеянного // произошедшего, он будет встречать на пути одного и того же человека [только с разными лицами]. до тех пор, пока какой-то ключик не сломается и не заставит сделать шаг в другую // обратную сторону. сначала ты не задумывалась об этом, но в последние пару лет эта мысль прочно засела где-то на уровне бессознательного. возможно именно поэтому ты сейчас стоишь здесь, а не встречаешь очередную годовщину той самой победы, которая зациклила твою жизнь на этом гребаном поезде. он встает // нависает над тобой, как колосс родосский, и это заставляет сделать шаг назад. попятиться. не осознавая того, хоторн откатывает тебя на пятнадцать [даже шестнадцать] лет назад, в тот момент, когда точка невозврата была преодолена. слушаешь его слова, почти жмуришься от хлесткости // резкости, и уже чувствуешь как где-то у виска начинает пульсировать медным набатом каждый сказанный звук.       — позвонить? приехать? правда искренне задаешь вопрос, на этот раз уже тоже наступая вперед, почти утопая в его взгляде. — в какой момент моей прекрасной жизни победителя ты предполагаешь я должна была это сделать? в тот, когда меня засадили в капитолийскую психушку из-за того, что я в каждом видела призрак прим? пауза... — или может быть, когда в очередной раз запирала все двери и окна дома, а сама за этими самыми дверями пыталась привести мелларка в чувства, потому что только я — причина его состояния? снова пауза. — а, или может быть, когда в угоду пейлор и ее попыткам выстроить новое государство рожала детей, а после вновь и вновь оказывалась запертой и на мощнейших транквилизаторах? уже крайне сложно сдерживать слезы, но ты все еще не плачешь, только ловишь себя на мысли, что глаза стали стеклянными, а голос стал подобен хрусту сухого дерева. — но ты ведь этого не знаешь. ты все эти годы думал о том, что это я по своей женской прихоти похерила наши отношения. ну конечно, гейл. я, именно я сломала всю эту шаткую систему... тыльной стороной ладони смахнешь слезу. — знаешь, свобода моего выбора заканчивается ровно там и тогда, когда рука эффи впервые вытянула ее имя на жатве. после этого выбор всегда делали за меня, сглатываешь тягучий влажный комок в горле и делаешь глубокий выдох. его монолог о счастье и его возможности // вероятности в твоей жизни заставляет даже почти рассмеяться вслух. истерически, правда. — счастье? задумаешься. это такое далекое "кискис" слишком больно резанет сердечную жилу. ровно в том месте, где хранятся забытые чувства и эмоции. ровно там, куда сумела таки за долгие годы схоронить все то, от чего бежала на сеансах у доктора аврелия. ровно в том месте, куда умел бить только хоторн. — я не знаю, что такое счастье, да и в двенадцатом вряд ли кто-то это когда то знал. а я так и не научилась жить вне этого дистрикта, выдох, и отведешь глаза в сторону, делая шаги назад в пожухлую траву. ноги в один момент становятся ватными и слишком тяжело уже держать пятьдесят девять килограмм живого веса. опустишься в траву, подгибая под себя колени и упирая туда подбородок. ты слышала его вопрос, и тогда слышала и сейчас тоже. но если в тот раз можно было ограничиться одним лишь именем и спустить все на тормоза, прикрывшись революцией, то сейчас... что сейчас? стало ли сейчас все проще // легче? вряд ли. сейчас этот вопрос у тебя начал резонировать с вопросами мелларка о правде-лжи, и тебе слишком сложно это принимать. — знаешь, этот малохольный за все пятнадцать лет ни разу не вспомнил о тебе. толи боялся, толи берег мои чувства. часто рисовал тебя, но ни разу не упомянул, даже в самом глубоком охморе. видимо, пит всегда был гораздо умнее, чем его видели окружающие. поднимешь полуопущенные ресницы на высокого мужчину, который был другом [чем то большим, но в этом не готова признаться даже себе] когда то там, в далеком прошлом. — не скажу... потому что любила. той неправильной любовью, которой любят вопреки всему, и главное, вопреки себе самой. и как ты там говорил о любви чуть раньше? любовь долго_терпит, я тоже терпела. сильно и много. до тех пор, пока терпеть уже стало нечем. я выдохлась, гейл, выгорела. как те платья, что шил для меня цинна. я больше совсем не та девочка, которую ты знал и с которой ты ходил на охоту. я уже даже не та, что была, когда отдавала свое слово за последние игры. уже не плачешь, голос ровный и почти спокойный. голос исповеди и какой то просьбы негласной, которую даже сама пока не знаешь. — и я не шла сегодня к тебе, как бы, возможно, тебе не хотелось это услышать от меня. но в одном ты прав — я шла от семьи и детей. хреновая из меня хранительница очага получилась, плакаты не оправдали тот посыл, который был в них заложен.