СТАРЫЕ НЕЗАКРЫТЫЕ ГЕШТАЛЬТЫ НОЮТ В НЕПОГОДУ.

      говорят, бог не посылает нам непреодолимых жизненных препятствий. говорят, что все, что происходит с каждым из нас однозначно под силу его выполнения // что крест, возложенный на нас при рождении не больше ни меньше даже на один грамм единственный, чем то что способно убить. также говорят, что все что нас не убивает — делает сильнее. да только вот, кто определяет эту меру? кто владеет этими праведными весами, схожими с весами психостасии, чтобы вершить судьбы // жизни ни в чем не повинных детей? сколько раз ты задавалась этим вопросом и ни разу не находила ответа. эта жизненная мясорубка перемолола // переломала тебя [и сотни других детей и их родных и знакомых за те семьдесят пять лет] в труху, состоящую из крови, костей, жил надорванных и натянутых нервов на то самое колесо мясорубки. это трудно... трудно выживать [о жизни перестали говорить много-много лет назад], когда все вокруг направлено лишь на то, чтобы потуже затянуть хомут на твоей шее // поглубже впустить смертельный яд, распространив его по крови // прочнее вонзить клыки в сонную [или в самое сердце], чтобы даже дышать было невыносимо. тебя бросали как живое мясо в качестве приманки для более сильного зверя в надежде, что подобное представление станет феерией. да только вот мало кто ожидал, что этим зверем в итоге можешь стать сама.       подобное существование учит блокировать все вокруг. учит блокировать чувства, эмоции, даже слова порой фильтровать заставляет и не чувствовать себя в безопасности даже тогда, когда добываешь себе пищу в лесу. учит задвигать в задний ящик что-то сакральное // сокровенное, вешать на этот ящик замок стальной, покрывать слоями пепла горького и сверху придавливать титановой плитой. чтобы неповадно было возвращаться туда. первый свой ящик ты задвинула в тот момент, когда впервые взяла в руки лук, чтобы прокормить себя и семью. второй раз, когда отца завалило в той гребаной шахте. следующий помогла сконструировать мать, опустившаяся на дно своей собственной депрессии, когда не стало папы. дальше — больше. контроль панема, первые игры, кварталка, революция, мелларк, семья... если собрать воедино все эти ящики не хватит даже аппартаментов хоторна, чтобы разместить всю эту мерзость. в какой момент девушка с темными волосами, так желавшая просто спокойствия и всегда выступавшая за жизнь, превратилась в монстра с угольно черными крыльями за спиной, способного рушить все на своем пути?       ты часто выгоняешь прочь из головы мысли о том, что все могло быть // стать иначе. часто прописываешь в той же голове необходимый алгоритм того, какой должна быть китнисс мелларк, тот символ, который из тебя сделали и к которому должен стремиться каждый проживающий в панеме. ты выстраиваешь этот список // систему действий тщательно и скрупулезно, шаг за шагом, фигурка за фигуркой, боясь сделать неверный шаг и снова оказаться в западне собственного безумия, когда хочется вскрыть черепную коробку ногтями собственными. а ведь все могло [наверное] быть по-другому. это терзает, рвет душу на длинные лохмотья и обжигает соляной кислотой. порой память возвращает тебя в прошлое [особенно после сеансов с доктором аврелием, хотя по его мнению так и должно быть. гештальт терапия, будь она проклята!] на ту самую поляну в двенадцатый дистрикт, когда за плечами еще не развивались пепельно-черные крылья сойки, а одной из главных проблем было — умело подстрелить белку, чтобы потом толкнуть ее на контрабанду или обменять на свежий хлеб из пекарни мелларка [но тогда он был всего лишь сыном пекаря, смотрящим на тебя глазами голубыми, не очерненными ядом ос-убийц]. тогда и ты смотрела на все по-другому, тогда еще не была достигнута та точка невозврата // кипения, после которой только на виселицу. тогда все проблемы как-то на время забывались, когда ты смотрела в е г о глаза, глаза, которые никогда не предадут, глаза того, кто с первых дней назывался "другом детства". тогда ты и представить не могла, насколько этот друг прочно осядет нерастворимым осадком где-то на уровне сердца, заставляя то пропускать удары и быть готовой очертя голову бросить все, чтобы убежать с ним [и ты до сих пор не признаешься даже себе самой, что в тот мимолетный миг готова была бросить все // не думала ни о семье, ни о близких и родных; думала только о вас д в о и х]. тогда ты не выживала, как с мелларком. тогда ты хотела жить. забыв обо всем... но у него тогда были другие планы.       а потом свои планы изменила ты, бросившись очертя голову во все то дерьмо, что подбрасывал тебе капитолий, выстраивая жизнь своих победителей как шахматную партию с заведомо известным финалом. да, изменила планы, но когтями острыми выдирала "друга детства" из памяти // сердца // разума, рвала белые простыни шелковые так бережно укладываемые клининг службой, зажимала в зубах те самые разорванные простыни и кричала... кричала так, что никто не слышал [а внутри текли реки крови]. а если становилось совсем невмоготу — закидывалась таблетками и глушила себя адовой дозой седатива. из-за всего этого не кормила ни одного из детей молоком матери [может поэтому и матерью полноценной стать не удалось], ибо не хотела губить итак загубленные жизни [пусть не помогать, но и не губить]. вытравливала в себе все живое, чтобы после него пятьсот лет там больше ничего не росло. старалась даже газет не читать, хотя это, конечно же, было тщетно. вашу историю полоскали несколько лет на всех улицах и площадях капитолия и всех дистриктов. вас всех вываляли в грязи похлеще того кровавого дождя на кварталке. много лет после еще приходилось отмываться и доказывать, что все закончилось ровно тогда, пятнадцать лет назад и вы больше к этому не возвращались. и самое пакостное, что это было правдой, но никто не верил и слухи распространялись подобно ядовитому туману, заползая в головы и уши каждого. правда в том, что пришлось затоптать сердце // чувства // горло собственное, чтобы только создать ту иллюзию красивого шоу. и вы создавали. по внегласному и никем не озвученному закону доказывали всем [и себе в первую очередь]. ты — рожая детей и скрывая под тоннами тоналки свои кровоподтеки, он — трахаясь с каждой встречной-поперечной из панема и заливая это все тоннами алкоголя. вы показывали то, что от вас хотели видеть другие, но уж точно не вы сами.       — наверное, надо было пересмотреть свои приоритеты давным давно... металл ключей обожжет ладонь и в какой то момент заставит отстраниться, хотя плотное кольцо рук все еще будет обвивать талию. почувствуешь тепло его губ на лбу... — в лоб обычно целуют близких и родных друзей или покойников. интересно, на какой стадии сейчас в этом списке нахожусь я? сама удивишься, что все еще способна шутить. и тебе бы надо отбросить сейчас эти ключи, оставить эти скелеты покоиться в своих шкафах до скончания веков, не тревожить тот осиный улей, чтобы не навлечь ту бурю, которая обязательно разразиться стоит только чете мелларк распасться. и что-то тебе подсказывает, что с твоей стороны потерь и кровопролитий будет куда больше, чем со стороны мэра дистрикта, не являющегося итак оплотом морали и нравственности. этот поезд переедет тебя не нажимая на тормоза и со всей скоростью. и ты отводишь взгляд на те самые ключи и улыбнешься уголком губ пока хоторн будет будет что-то говорить о том, как все надо сделать, кому сказать и чем завершить. о том, что все будет хорошо... беда только в том, что ты не веришь в это. как не верила пятнадцать лет назад, также не веришь и сейчас. ты льнешь к его ладони подобно рыжему коту, оставшемуся от прим и глубоко выдыхаешь. — хорошо не будет... и не стоит обольщаться, гейл. мне кажется никто из нас не создан для этого "хорошо". сожмешь в ладошке ключи и сморгнешь внезапно увлажнившиеся глаза, — но в одном ты прав — этот адовый вояж длиной в пятнадцать лет пора прекратить. пора завершить то, что так и не смогли закончить последние игры. снова поднимешь омут свой серый на того парня, которого хранила где-то глубоко [писала одним из пунктов на сеансах с аврелием], устало улыбнешься и может быть совершишь самую большую глупость, но все же... дотронешься пальцами до губ его, проведешь подушечками, изящно очерчивая мужские изгибы. — знаешь, пару лет назад, когда я была лишь беременна вторым ребенком, я приезжала во второй. одна. об этом не писали в газетах и не снимали шоу. это было частью моей терапии. тогда я приходила к твоему дому, это была моя первая, да и последняя, попытка преодолеть ту стену, которую мы построили. но твоя любовь к большим панорамным окнам и темному времени суток , заставившему свет в помещении быть включенным... в общем, тогда ты был занят. и я не дождалась, когда мне кто-то откроет, хотя на звонок я нажимала дважды. в тот самый момент ты сделала вывод, что нужно продолжать жить, и именно этот жизненный фактор заставил не сделать аборт, а попробовать еще раз стать тем символом жизни [и попытаться это сделать для себя]. но об этом ты не расскажешь. по крайней мере не сейчас. — я не скажу тебе, чего я хочу, я потеряла эту способность уже давным давно, способность хотеть и желать чего то. я возьму тайм аут, гейл. двадцать четыре часа. если спустя это время я не приду и не дам о себе знать, значит ... в общем, ты понял. надеюсь, это не единственная связка ключей, которая у тебя есть. и на этот раз отступишь, освобождаясь из кольца рук и теряя зрительный контакт. — правда лишь в том, что даже поговорив с мелларком, это не освободит меня // нас от него. он все равно останется отцом наших с ним детей и тем мальчиком с гребаным хлебом, который помогал сойке выживать. я не знаю смогу ли я все это пережить. и сможешь ли пережить ты то, что со мной сделали игры. о многом газеты и телевидение умалчивает, поверь. и я не готова сказать, что демоны мелларка страшнее моих собственных, взращенных в стенах отчаяния и боли. надо было бы как-то повеселее закончить все это, оставить привкус надежды, но в этом вся китнисс мелларк.