sans refus.

Саша по старой привычке заправляет непослушные пряди за ухо и с удивлением обнаруживает себя в почти счастливом будущем, где волосы у него мягкие, не ломкие и, что самое главное, опять короткие, поэтому за ухо упорно не заправляются, вновь и вновь падая на лицо. Питер умилительно фыркает себе под нос и, чтобы волосы хотя бы в глаза не лезли, мотнул головой. Выглядел он необычайно молодо то ли потому, что его лицу наконец-то вернулся здоровый цвет и тяжкая дымка во взгляде пропала, то ли потому, что прическа с аккуратным пробором посередине последний раз была у Саши ещё до пожара 1812, и ассоциировалась у Миши с теми же далёкими временами. — Я могу сделать чай, — чуть нервно предлагает Питер, теребя в руках бумажный фантик от только что съеденной конфеты. — С травами, чтобы успокоиться. — Ты обещал слезть с трав, — беззлобно усмехнулся Миша. Саша обдумывал шутку пару секунд точно, пока его мозг услужливо не напомнил, при чём тут травы. — Так я же тебе предлагаю, — парирует Питер, тихо прыснув. Стоит отметить, что подкол от Москвы действительно помог расслабиться, выдохнуть. Улыбка не сползала с лица Саши ещё некоторое время, пока Миша мягко не напомнил: — Пятьдесят первый год. Ты не договорил. Улыбка с лица Саши сползла.

***

Пятьдесят первый год был, конечно, насыщен событиями. В мае Александр присутствовал на открытии выставки в Лондоне, в конце лета отправился заключать торговый договор, в ноябре стал самым счастливым. Пока в народе и при дворе сплетничали о новой железной дороге, Александра наконец-то ласкали любимые губы, нежные руки касались в самых запретных местах, и сердце его, холодное, печальное, таяло от переизбытка эмоций: от влюблённости, от наслаждения, от всего, что даже словами описать невозможно. Саша чувствовал себя центром вселенной, когда Миша бережно сцеловывал слёзы с горячих щёк и прижимал обмякшее после неги тело к своей груди. Саша чувствовал, что весь мир крутится вокруг него, когда Москва трепетно гладил по волосам и извинялся за боль, которую мог доставить. — Миша, — строго произнёс Александр, привлекая к себе внимание. Миша покорно отстранился, взволнованно заглядывая в серые глаза. — Обещай, что утром ты проснешься рядом. Обещай, что мы теперь всегда будем вместе. В тишине комнаты слышно лишь частое биение двух любящих сердец. Мишин взгляд теплеет. Его плечи расслабленно опускаются, дыхание едва-едва сбивается, и он берет руки Саши в свои и прижимается губами к тыльной стороне ладони. — Я только твой.

***

— Как романтично, — Москва то ли с напускным, то ли с искренним умилением прищурился. Питер вообще услышал в этих словах осуждение, но быстро потушил в себе желание возмутиться. В этот раз они обсуждают проёбы Саши, поэтому он бы хотел выглядеть невинно и чисто, чтобы не вызывать у Миши ещё больше негативных эмоций. — Ты всегда умел быть романтиком, — вторит Саша, мягко улыбаясь. — Да уж, — Москва зеркалит улыбку, но в этот раз что-то в его голосе кажется тяжелым. — Хорошо, что ты всё так запомнил.

***

— Я только твой. Миша пытается расслабить все мышцы в теле, чтобы уменьшить дрожь, но от тремора всё равно шатает. Удивительно, что об этом ничего не сказал Саша, хотя наверняка заметил. Что вообще Саша за эту ночь не сказал? Было ли достаточно подготовки? Миша приложил все усилия, чтобы растянуть тугие мышцы, но и не позволить Питеру заскучать или заснуть. Это новая ступень многозадачности: одной рукой медленно проникать внутрь, второй столь же размеренно водить по члену, не позволяя возбуждению уйти, ртом генерировать жаркие фразочки, чтобы Саша оставался вовлечённым в происходящее. Насколько больно было? При всём Мишином старании, избежать дискомфорта было практически невозможно. Москва успокаивал себя тем, что, по крайней мере, Саша изъявил желание сам; он уже взрослый; накануне ничего плохого с ним не происходило; Миша — знакомый и любимый, а не чужой и жестокий; вокруг чисто, красиво и уютно, а не холодно и грязно; и смазкой служила явно не собственная кровь. Такие аргументы от самого себя Москва принимал, но они больше раздражали и вызывали головную боль, нежели успокоение. Саша точно плакал от удовольствия? Может, в какой-то момент он понял, что не хотел этого, не хотел Москву, не был готов? Но, засыпая рядом, он выглядел таким умиротворенным и счастливым. Миша осторожно приобнял Питер, стараясь не нарушать его сон, и приник ближе, утыкаясь носом в место, где шея переходит в плечо. На душе только всё равно было неспокойно, но Миша верил, что в будущем у них всё будет хорошо.

***

Москва затих, очевидно передавая слово Саше. Питер заёрзал на стуле, а потом вскочил с него и всё-таки отправился ставить чайник. — Долгое время всё было хорошо, если помнишь, — почему-то укоризненно произнёс Саша с кухни. — Всё было хорошо, — подтвердил Миша. — В какой момент всё пошло не так, м?

***

Александр держал себя в руках постоянно. Когда он был ребенком, ему прощались и горькие слезы, и громкий смех, но, стоило Москве, каменной стене, за которой Саша мог ни о чем не волноваться, сгореть, всё изменилось. Подавленные эмоции приходилось сублимировать в охоту, игру на фортепиано и секс. Последнее для Питера имело особый терапевтический эффект: первое, спрашивающее разрешения касание Миши срывает маску холода и надменности, последнее жадное, завершающее заставляет Александра забыть собственное имя. Собственное имя Александр забывает, а Мишино повторяет отчаянно; вытягивает, хнычет, восклицает, перебивает на середине, умоляет. Смеётся, когда Москва дыханием опаляет чувствительную шею; всхлипывает и выгибается, когда мажет губами по бархатистой коже на внутренней стороне бедра. Сам Миша, если осознанно и вдумчиво ничего не говорит, — молчит. Упорно, загадочно, возмутительно. Не подставляется навстречу ласкам, не вздрагивает от прошибающего наслаждения. Саша не уверен, в какой момент для него это стало настоящей проблемой. — Тебе нравится? — спрашивал Питер, вылизывая грациозную линию ключиц, пытаясь уловить хоть один рваный вздох. — Тебе приятно? — спрашивал Саша, смыкая пальцы вокруг головки, размазывая выступившую смазку и не находя никакой реакции в ответ. — Миша, ты со мной? — спрашивал, нависая сверху и заглядывая в ясные голубые глаза. Москва осторожно подхватывает Питер и опрокидывает на простыни, подавляя самые робкие проявления инициативы.

***

— Если тебя так послушать, я последним бревном был, — хехнул Миша, отпив из кружки горячего чая. Саша поджал губы, неуверенно кивнув. — В моих глазах ты таким и был. Москва ещё раз усмехнулся, потупив взгляд. Чем дольше они говорят, тем больше он погружается в воспоминания и, казалось бы, забытые эмоции. — Когда я рассказывал тебе про Орду, я подбирал выражения? — внезапно уточняет Миша, заставляя Питер чуть смутиться. Нет, Миш, вообще нет. — Да, — нагло врёт Саша, делая задумчивое выражение лица. — Насколько ты мог. Какой кошмар: Москва рассказал о самом жутком периоде своей жизни и позорно забыл об этом вместе со всем остальным Союзом. Но в отличие от забытых людей, дат и событий, этот эпизод так легко наверстать не получится. Саша вообще о том, что наконец-то узнал о Мишиной сексуальной травме, проболтался случайно, в бреду, да и то сразу же увёл тему. Москва всё равно успел принять услышанное к сведению и, набравшись (через несколько лет) смелости, завёл об этом разговор. Где они и сейчас.

***

Слово «Нет» было лишь на одну букву длиннее «Да», значило настолько же много, произносилось почти так же легко, но застряло в горле, подобно… впрочем, не важно уже, что там фантомно ощущал Миша в своём горле. Неважно, почему у него на спине шрамы; неважно, почему он всегда ненавязчиво сменяет позиции и не дает Питеру хотя бы во время прелюдии буквально побыть сверху; неважно, почему он перехватывает Сашины руки, когда тот их тянет вниз. Надо было только сказать «Саша, не надо»; можно было произнести «Arrête»; осадить красноречивым «Нет». Миша не знал, не понимал, почему у него это не получалось. Если бы он лишний раз дёрнулся, его бы впечатали лицом в пол? Если бы возмутился, закидали бы горящими стрелами? В девятнадцатом веке нет горящих стрел — Москва себе напоминает. Он отрезал волосы — их теперь не намотать на кулак. Он чувствует невесомые прикосновения чуть ниже талии. Совсем мягко, одними подушечками пальцев Саша трогал, выводя на бёдрах абстрактные узоры. Сжал бы он сильнее, грубее, если бы Миша попытался вырваться? Александр, может, был и меньше в плечах, но в росте точно не уступал и в силе, вероятно, тоже. Если бы он только захотел, он бы мог подмять под себя Москву, обхватить одной ладонью шею, перекрыв воздух. — Миша? — из транса вытаскивает нежный шепот над ухом. Саша опускается на Москву сверху, проезжаясь бёдрами по паху. Сашины пальцы порхали над телом, лихорадочно касаясь то тут, то там, подобно игре на клавишах. Мише холодно, Мише темно, Мише почти страшно, пока Питер угрожающе нависает и нагло лапает. Становится тепло, светло и хорошо лишь тогда, когда Саша оказывается на своём месте — на смятой простыни: только так они друг другу не смогут навредить.

***

— Ты меня боялся? — сочувствующе изгибает брови Питер и невольно дёргается, порываясь положить свою ладонь на Мишину в успокаивающем жесте. — Я боялся не тебя, — резко отвечает Москва. — Я боялся, но, знаешь… — Есугея? — подхватывает Саша, и Миша реагирует на это ещё мрачнее. — Ты ещё и его имя знаешь, — он смеётся, но так болезненно, тяжело. Питер только сейчас заметил, как Москва до побеления костяшек сжал руки в кулаки и как беспокойно забегали его глаза. — Я его тоже не боюсь. Сколько лет прошло? Он уже сдох давно. Саша кивал на Мишины слова, не позволяя себе перебить его. — По моему плану, если бы все прелюдии были сосредоточены на тебе, ты бы получал максимум удовольствия и не хотел бы ничего менять, — объяснял Миша, уронив голову на свою подставленную руку. — Когда ты начал проявлять инициативу, я испугался, что дальше ты захочешь быть сверху. Меня это пугало. — Понимаешь, — Питер не сдерживается: он двигает свой стул ближе к Москве и дотягивается до него, осторожно забирая свободную ладонь в замок из своих рук. — Я хотел делать для тебя то же, что и ты для меня. Когда я встретил с твоей стороны холод, то подумал, что я тебе противен. — Всё, что я делал, должно было говорить об обратном. — Миша, после смерти Александра Николаевича у меня не было логики. Москва усмехнулся. Ну, это было правдой, что уж. — Почему ты мне не рассказывал раньше о своей травме? Я бы вёл себя совсем иначе. После этого улыбка с лица Миши снова пропала. Саша почувствовал, как Москва сжал его руку в ответ и нахмурился. — Я планировал, но… — запнулся. — Помнишь, как мы опоздали на «Эвнику»? Саша опускает взгляд.

***

Если бы страсть была вкусом, то явно вином, тонким шлейфом масел и Мишиными губами. Как славно, что всё это вновь было в полном комплекте и радовало Сашину душу. Даже рабочая обстановка в надоевшем кабинете внезапно перестала давить, а лишь разожгла желание. — Александр Петрович, Вы сегодня изволите опоздать в театр? — игриво мурчит ему Москва, пробираясь ладонями под мундир. — Не хотите взглянуть на Кшесинскую? — Хочу взглянуть на Московского, — Александр ненавязчиво давит на плечи Миши, увлекая за собой вглубь помещения, к большому письменному столу, заваленному бумагами. — Красивый? Саша даже отстраняется, чтобы окинуть Москву глубоко влюблённым взглядом и ещё раз оценить, насколько он на самом деле прекрасен. — Самый красивый на всём свете, — и тут же жадно вовлекает в поцелуй. Миша реагирует, шаря руками по изгибам фигуры, и Александр охотно ластился, подобно мартовскому коту, выгибаясь в объятиях, подставляясь под касания. Своими действиями Саша вскружил Москве голову: заставил его позабыть о «наравне с тобой», которое он хотел бы произнести в ответ, если бы его рот не был занят, и не дал уследить за моментом, когда его настойчиво прижали к столу. Коротнуло несильно, но на периферии сознания в очередной раз вспыхнуло что-то темное, раздражающее, с чем Миша борется и проигрывает почти каждый раз. Саша решительно смахивает со столешницы бумаги, сбрасывая их на пол, и усаживает на край Москву, занимая место меж его ног. Тёмное раздражающее на периферии вспыхнуло с утроенной силой, когда Питер по-хозяйски сжал бёдра Миши. — Саша, театр, — в перерывах между поцелуями, что внезапно стали хаотичными, назойливыми, напоминает Москва. — Не скучаешь по Матильде? — Нет, — серьёзно говорит Александр, от чего его голос звучал на пару тонов ниже. Следующая фраза напомнила выстрел. — Миша, дай мне сегодня вести. На периферии сознания разгорелся пожар, шрамы разошлись, ноги одеревенели. Москва попытался сделать вдох, но даже внутри всё застыло в абсолютно нерациональном, глухом ужасе. — Я давно знаю нужный алгоритм, ты для меня был хорошим примером, — Саша продолжал монотонно гладить ноги поверх брюк, чарующе уговаривая Мишу. — Ты не доверяешь мне? Москва мотнул головой, отворачиваясь в сторону, пряча лицо от Александра. — Доверяю, — сипло кинул он, выставляя руки вперед, упираясь ими Питеру в грудь. — Потом. Нужна особенная подготовка, ты сам знаешь. — Мишенька, — цокая, покачал головой Саша и ласковым жестом пригладил светлые волосы, убирая мешающие пряди со лба. — У нас ещё есть время до вечера. Приказать подготовить ванну? Миша молчит, в руках Питера прямо-таки сжимаясь и напрягаясь; он сутулится, с боков стискивает Сашу коленями. И ведь Александр даже не пытается его торопить, не давит, лишний раз не трогает, чтобы Москва его как обычно не оттолкнул. А самое ужасное, что понять происходящее в его голове невозможно. Почему он не доверяет Саше? Неужели их любовь настолько хрупкая и фальшивая? — У меня был такой опыт раньше, — тихо, но очень строго сказал Миша и поднял свои большие сапфировые глаза, ладони его поползли выше, укладываясь на чужие острые плечи. — Мне не понравилось. Александр, выражая крайнюю степень возмущения, фыркает. Он выпрямляется, расправляется, расстояние не сокращает, но очень сильно давит. — Думаешь, со мной тебе тоже не понравится? Миша, я люблю тебя, я сделаю всё, чтобы доставить тебе удовольствие, — Саша тонкими пальцами держит Москву за линию челюсти, не позволяя отвести голову. С каждым словом голос его повышался. — Я хочу услышать, как ты стонешь, я хочу видеть тебя под собой, Миша. Я твоя столица, я должен быть главным. Если бы Москва умел плакать, он бы разревелся навзрыд. Плакал бы за то, что его лишили не только детства, но и нормальной жизни; плакал бы за то, что не может удовлетворить самого любимого человека; плакал бы из-за стыда; плакал бы, потому что даже при всём желании сдать себя ласковым рукам Саши, он не может перестать представлять вместо них чужие и грубые. Но Москва и не хочет, и не умеет плакать. Он испытывает слишком сложные эмоции, чтобы выплескивать их простыми слезами. И всё равно так грустно, что он просто не может объяснить Саше свою проблему. — Ты мне хоть немного доверяешь? — Александр встряхивает Мишу за плечи. — Любишь меня?

***

Москва обрывается на полуслове, уловив краем глаза резкую смену эмоций на лице Саши. Он не то чтобы ненавидел ошибаться: этого чаще всего просто не происходило, ибо в голове Питера хранилось невероятное количество знаний в области всего; если и происходило, то ничего зазорного в том, чтобы спросить как правильно, Саша не видел. Саша скорее ненавидел проёбываться, ошибаться в расчетах и поддаваться эмоциям. Конечно, лучшая тактика — сделать вид, что всё изначально так и было задумано, но в контексте их разговора так нельзя было. Питер допивает чай со дна кружки лишь бы только себя чем-то занять в образовавшейся тишине. Москва же продолжать говорить не планировал, и Саше становилось всё некомфортнее под пристальным взглядом. — Мне жаль, — наконец-то сдаётся он. — Но тебе стоило сказать мне правду. — Это не так уж и легко, — по-доброму прыснул Миша, и Саша не совсем понял, пытался он так разрядить атмосферу или скрыть своё волнение. — Надо было, конечно, но я подумал, что на это ты тоже не отреагируешь. Мол, скажешь, что если бы я тебя уважал и любил, то забыл бы про свою травму. — Тебя насиловали, когда ты был ребёнком! — восклицает Саша, всплеснув руками. — Я бы не мог пренебрегать этим! Миша со слов Питера морщится. — Давай лишний раз не вспоминать, а? — Москва отмахнулся и, скрестив руки на груди, откинулся на спинку стула. — Ты же всё равно ничего плохого не сделал тогда.

***

— Саша! — взывает Миша, перехватывая запястья Саши, пытаясь его от себя отстранить. — Я люблю тебя. Послушай, успокойся. Александр дёргается, успешно вырываясь из цепкой хватки. Москве было бы не тяжело удержать Сашу, но он и так не горел желанием применять какую-либо силу. Петербург импульсивно бьёт ладонью по Мишиной щеке. От хлёсткой пощёчины кожа мгновенно краснеет. Москва от испуга распахнул глаза, уставившись прямо перед собой, куда-то в пустоту. В груди всё так неприятно сжалось, в голове возникла единственная осознанная мысль — надо уйти, — но тело словно парализовало. Петербург замер на месте, долго и пронзительно прожигая своим тёмным взглядом Мишу. В кабинете было душно, дыхание у обоих тяжёлое, рваное. С полок на них внимательно смотрели корешки книг и медные статуэтки, на полу затихли листы. За закрытой дверью, за зашторенным окном больше не было никого, кто мог бы стать свидетелем. Москва покорно приоткрывает рот, позволяя Саше смело толкнуться языком. Может, он приник к Мише с большим напором и грубостью; может, так просто показалось. Его руки ощущались на всем теле: он расстегнул пуговицу на воротнике, собственнически сжал талию в какой-то пародии на объятия, положив ладони на колени, развёл их шире, а потом вплелся пальцами в мягкие светлые волосы на затылке. Подобно безвольной тряпичной кукле, Миша запрокинул голову, открывая Саше доступ к шее, когда он резко потянул за волосы. Влажные следы от жадных поцелуев обжигало сквозняком; все ощущения сливались во что-то одно вязкое; о том, что Александр прикусывал кожу, Москва понимал, когда места засосов начинали саднить. Головная боль ныла в висках. Хотелось спать. Миша нашёл в себе силы только опереться одной рукой на столешницу позади себя, чтобы не упасть на неё спиной в тот же момент, как Александр бы настойчиво надавил на грудь. — Театр, — едва ли не в бреду повторяет Москва. — Какой к чёрту театр? — шипит Саша, хаотично дергая за пуговицы на Мишиной одежде, стараясь их поскорее или расстегнуть, или оторвать. — Мариинский, — абсолютно искренне, без капли иронии, да и вообще без эмоций, отвечает Миша. — Сегодня благотворительный вечер. Александр отстранился, чтобы, видимо, посмотреть на Москву, как на идиота последнего, который прерывает секс ради театра. Такое себе даже Саша не позволял, хотя театр ценил побольше, чем Миша. Пользуясь образовавшимся расстоянием, Москва несмело вытягивает руки перед собой, не позволяя Саше приблизиться снова, и слезает со стола. Каждое движение давалось с трудом, но, превозмогая, Миша обходит Питер со стороны, двигаясь по направлению к двери и параллельно застёгиваясь обратно, онемевшими пальцами просовывая пуговицы в петельки. — Москва, — грозно рычит Питер, за пару шагов догоняя Мишу. Он вздрагивает, сродни загнанному щенку; ему стоит огромных усилий расправить плечи. Москва цепляется пальцами за ручку двери, как за спасительный трос, дёргает за неё неаккуратно; с первого раза дверь даже не открывается, из-за чего Мишу на мгновение схватила паника, что Саша их тут запер. — Я очень хочу в театр, — напоследок зачем-то говорит Москва, захлопывая за собой.

***

— Ничего не сделал? Я же почти тебя…! — Саша ловит на себе нежный Мишин взгляд, и не может ни слова больше вымолвить. Да Питер готов расплакаться; он уже чувствует этот ком в горле, предвещающий слёзы. Никогда в жизни он не испытывал такое сильное желание вернуться в прошлое и изменить историю. Не свою — Мишину. Спрятать маленького ребенка от захватчиков, не пустить его в шатер, помочь поджечь Орду в знак мести. На обратном пути заскочил бы в девятнадцатый век и с самим собой тоже провел бы воспитательную беседу. Больнее всего от осознания, что только пройдя через все ужасы судьбы, Москва стал тем, кем стал. Ни одну его травму нельзя вычеркнуть. — Саш, Саш, — Миша через всю столешницу тянется к Питеру, осторожно касаясь ладонями щёк. — Ну ты чего? На крайний случай, это я тут должен плакать. Саша шмыгает носом и расплывается в искренней улыбке. Вообще-то, он только планировал заплакать, но Москва ведь умеет заметить и предугадать все его действия. — Я за тебя и плачу, — Александр смахнул с ресниц едва выступившие слёзы. Миша ласково смеётся и, не сдерживая порыва прижать Сашу к себе, оказывается рядом с ним. Питер сам тянет руки навстречу Москве, обвивая их поперёк торса. Как только воображение Саши вновь рисует образы маленького Миши и тех ужасов, которые ему приходилось переживать, — в уголках глаз защипало. Он уткнулся носом Москве в живот, успокаивающе оглаживая ладонями бока. Миша мягко перебирал его волосы, а после наклонился, нежно поцеловав в лоб. — Тебе больше никто никогда не навредит, Миш, — очень трепетно произносит Саша, проникая рукой под ткань домашней Мишиной футболки. Под пальцами — россыпь шрамов, которые Саша клянётся зализывать, пока Миша будет в этом нуждаться.