Переход

      Я просыпаюсь от резкого толчка и, немного помотав головой, прихожу в себя. — Всё в порядке? — спрашивает Тори. — Да, — коротко отвечаю я. Расправив плечи, пытаюсь придать себе более уверенный вид, но подёргивающиеся уголки губ выдают меня с головой. По телу пробегает мелкая дрожь — мне страшно спросить о моих результатах. Изнутри меня гложет нехорошее предчувствие, что я провалила тест, я пытаюсь выкинуть из головы эти упаднические мысли, но тщетно. Тори подходит ко мне и молча убирает электроды. Её сосредоточенный и серьёзный взгляд не даёт никакой подсказки, и мне кажется, что она сама растеряна не меньше меня. Однако через секунду я замечаю на её лице лёгкую улыбку и в конце концов решаюсь задать вопрос: — Какой результат? — Дружелюбие, девяносто процентов, — отвечает Тори. — А Эрудиция? — спрашиваю я после недолгой паузы, не желая терять последней надежды. — Тест показал только Дружелюбие, — подтверждает мои опасения Бесстрашная. На глаза наворачиваются слёзы, я больше не могу сдерживать эмоции. Закрыв лицо ладонями, я начинаю рыдать. — Что случилось? Тебе не нравится Дружелюбие? — осторожно спрашивает Тори. — Я не Дивергент, — сквозь слёзы отвечаю я. — Разве это так плохо? — Но моя мама, она ведь стопроцентный Дивергент… Это какая-то ошибка! — Тест не может ошибиться, — возражает Тори. — Что теперь обо мне скажут?! — не уступаю я. Паника внутри меня нарастает. Я ведь дочь Джанин Мэттьюс, я должна была… Тори отнимает мои руки от лица, смотрит в глаза: — А вот за это переживать не стоит. Для своих ты всегда останешься той, которую тебя знают и любят, а на чужих не обращай внимания. — Я надеюсь, мама не расстроится? — Я думаю, нет. Она похвалит тебя за старания. Набрать девяносто баллов даже по одной фракции — уже очень хороший результат! — Правда? — Можешь не сомневаться, — Тори протягивает мне стакан с водой. — На, выпей, это поможет тебе успокоиться. — Спасибо, — говорю я и пью залпом. Гляжу на своё отражение в зеркальной стене, нервно вытираю глаза. Выгляжу я почти спокойной, но чувство ужасного разочарования никуда не делось, наоборот, оно растёт с каждой секундой всё больше и больше…       Что я сделала не так? Я выбрала сыр и накормила им собаку; разве не так поступила бы Эрудитка? Не пыталась расположить к себе, снизить агрессию животного? Ну… да, не знаю, как Эрудитка, а Бесстрашная точно бы так не поступила. И не побежала бы от разъярённого пса вместе с маленькой девочкой, потому что Бесстрашные нападают, а не бегут. Ещё Бесстрашная не испугалась бы странного мужчины в автобусе. А Искренняя испугалась бы? Наверное, да, но желание сказать правду и спасти человека оказалось бы для неё сильнее страха… для неё, для этой условной Искренней, но не для меня. Я всегда слишком боюсь. У обрыва я тоже испугалась, да так, что те ребята меня всё-таки столкнули, устав от моих попыток договориться. Нет, я точно не Бесстрашная, мне даже их костюм в виртуальной гардеробной не понравился: грубые ботинки на каблуке, узкие брюки… Хотя что это я, мне никакая одежда не понравилась, кроме симпатичного красно-жёлтого комплекта — свободного, с длинной летящей юбкой и сандалиями без каблука, который будто на меня сшили. Боже, теперь я уже сомневаюсь, что подхожу Дружелюбию! Да, я помогла мальчику-эрудиту и успокоила его, это был хороший поступок, но почему-то у меня и мысли не было вместе с ним отнести книги! Не от страха, я… я просто не подумала, но поздно было бежать следом и предлагать помощь: меня уже перенесло на сцену, и даже там я опозорилась. Смогла лишь прочитать первое пришедшее на ум стихотворение; голос дрожал, я запиналась, в итоге вышло хуже некуда. Разве Дружелюбные не должны уметь себя держать, или это больше про Креативных? Я снова и снова прокручиваю в голове свой тест, пока иду к моим девчонкам, и лишь запутываюсь еще больше. — Ну, как всё прошло? — первой спрашивает Хуана. — Так себе, — отвечаю я, протягивая бумажку с результатом, — Вот, поглядите! — Дружелюбие, девяносто процентов, — читает Мэгг. — Нормальный результат, зря расстраиваешься! Мэгг обнимает меня, гладит по спине: — Всё хорошо, ты молодец, правда. У тебя хорошая фракция, а главное, она тебе подходит… Они искренне пытаются меня утешить, но у меня нет сил даже улыбнуться в ответ. Я выдавливаю: — Извините, я домой, — и, осторожно высвободившись из объятий, спешу к выходу. Надо убираться отсюда как можно скорее, чтобы больше никто не заметил моего фиаско.       Спускаясь по лестнице, я слышу позади слишком громкий стук шпилек, будто кто-то бежит за мной, перескакивая через три ступеньки. — Майя, я с тобой, подожди! — кричит Хуана; я останавливаюсь, и в несколько секунд она пробегает оставшийся пролёт и берёт меня под руку. — Одну я тебя в таком состоянии не отпущу… — А как же Мэгг? — Мы с ней договорились, она не обиделась, — серьёзно отвечает Хуана, сдувая со лба прядь волос; прическа у неё чуть растрепалась, щёки раскраснелись от бега по лестнице, она даже слегка запыхалась. Мне немного стыдно, что я заставила подруг волноваться, но в то же время приятно чувствовать их заботу. Я киваю, и мы молча идём к выходу.       По дороге домой, обсудив результат с Хуаной, я почти успокаиваюсь по-настоящему. В конце концов, Дружелюбие — хорошая фракция, а родители будут счастливы, если у меня всё будет хорошо. До прихода мамы я даже успеваю посоветоваться с Эшли и собрать вещи, которые могут пригодиться мне в Дружелюбии. Собрав полный рюкзак, я присоединяюсь к приготовлению ужина. Мы как раз успеваем поставить в духовку горячее и приступить к нарезке овощей для салата, когда приходит мама. — Привет, — она обнимает меня за плечи, и я на миг прижимаюсь к ней всем телом. — Как день прошёл? На меня снова накатывает тревожность, будто не было последних нескольких часов, будто я только выбежала из школы, пытаясь не расплакаться. Но нельзя этого показывать, и я пытаюсь улыбнуться: — Нормально. Ты есть хочешь? — Нет, но от чая бы не отказалась. — Вам заварить? — спрашивает Эшли. — Не надо, я сама, — быстро говорю я, подрываясь к кухонному гарнитуру. Знаю, это выглядит странно, но сейчас я готова ухватиться за любую возможность, чтобы оттянуть неприятный разговор о моей сегодняшней неудаче. И это помогает: когда я ставлю на стол три кружки чая и снова сажусь резать овощи, руки у меня уже не дрожат и дыхание не сбивается. — Как тест? — спрашивает мама. — Нормально, — повторяю я уже без улыбки. — Какой результат? — мама начинает хмуриться, подозревая, что я что-то умалчиваю. Я отвожу глаза, нервно кромсая лист салата: — Дружелюбие, девяносто процентов. — Ясно, — мама отпивает глоток, сильно сжимая ручку в ладони. Её тон мне тоже кажется несколько странным. Будто, я опять не оправдала её ожиданий. Или мне только кажется? — В чём дело, мама? Ты недовольна? — с привычной мне тревогой спрашиваю я. — Нет, почему же? Дружелюбие — отличная фракция, там даже проверок таких серьёзных нет, как у нас, — мама забирает у Эшли нож и доску с овощами, попросив её в данный момент заняться чем-нибудь другим, благо дел полно, а времени всё меньше, и присоединяется ко мне. — Вот если бы ты показала только Эрудицию, тебя бы проверяли по всем остальным фракциям, чтобы понять, нет ли у тебя дефицита каких-нибудь качеств, подвергали бы детальному рассмотрению твой моральный облик, — продолжает она. — Но разве это не позор для нашей семьи, что я оказалась не дивергентом? — Кто тебе сказал, что не быть Дивергентом позорно? — Никто, просто все и так об этом знают, даже термин такой есть: «справка об ущербности». Говорят, её выдают тем, у кого в результате только одна фракция… — Тот, кто это сказал, намеренно извратил факт, — голос мамы становится строже. — Термин действительно существует, но относится он лишь к тому случаю, когда тест не показал НИ ОДНОЙ фракции. — А что скажут в Эрудиции? А в других фракциях? — не унимаюсь я. Мама перестаёт резать овощи и, поймав мой взгляд, смотрит мне в глаза. — Тебя не должно волновать, что говорят другие. Пойми, Майя, даже если ты на самом деле нам не родная, ты всё равно останешься нашей дочерью. Мы с папой тебя вырастили, это самое главное. И мы не считаем, что твой результат плохой… — Что ты сейчас сказала?       Неужели я не ослышалась? Неужели все эти слухи, которые вот уже столько лет ходят по нашей фракции и досаждают нашей семье, правда? Неужели тот странный мужчина, который подошёл ко мне в штаб-квартире, когда мне было двенадцать лет, и назвал меня своей дочерью, был прав? Неужели вредная Мишель была права, когда говорила, что я не могу быть дочерью своих родителей, так как я совершенно на них не похожа и у меня карие глаза? Но если мои родители знали, почему они молчали? Это предательство! Мама молчит. Долгую-долгую секунду молчит, осознавая, а затем на её лице проступает страх и растерянность — до неё наконец-то доходит, что она сказала. — Прости меня. Я должна была сказать раньше… — Что всё это значит? — выпаливаю я, резко прервав мать, и вскакиваю со стула. Она пытается взять меня за руку, но я отдёргиваю её. — Подожди, я всё объясню… — Уж постарайся! — язвительно отвечаю я. Наверное, это жестоко, но мне не стыдно. Не сейчас, когда у меня окончательно выбили почву из-под ног. — Когда ты родилась, я потеряла сознание и сразу не увидела тебя. Только потом, когда тебя принесли на кормление… Знаешь, по маленьким детям бывает сложно определить, на кого они похожи. Ты не была похожа на нас с отцом, но мы решили, что всё ещё сто раз поменяется, пока ты вырастешь, и ничего не заподозрили. Но ты росла, и многие из тех, кто видел нашу семью вместе, стали говорить, что чем старше ты становишься, тем меньше походишь на нас; нам это надоело, и когда тебе было три года, мы решили сделать ДНК-тест. Мы просто хотели прекратить эти сплетни и показать всем, что ты наша, понимаешь? — мама слегка повышает голос, но обрывает сама себя, длинно прерывисто выдохнув. — Но результаты… оказались не в нашу пользу. Я молчу. Я вижу, как подрагивают её пальцы, как она нервно откладывает нож и сцепляет руки в замок, чтобы не дрожали — тем же жестом, что и я иногда. Я всё ещё обижена на неё за то, что она так долго скрывала правду, но… сейчас мне ее немного жаль. Каково это — вдруг узнать, что твой ребенок тебе не родной? — Мы решили, что просто не будем никому говорить об этом, хотя бы до того момента, когда ты станешь взрослой, — продолжает мама, собравшись с мыслями. — Мы не хотели тебя травмировать, прости. Мы хотели рассказать тебе всё сначала за праздничным ужином, но…       Но она проговорилась. Нечаянно, не подумав, потому что волновалась за меня и хотела утешить. Я делаю глубокий вдох, прежде чем спросить: — Это что, получается, меня подменили в роддоме? — Разве теперь это важно? Ты наша дочь и останешься нашей, что бы ни случилось, — уверенность и тепло в её голосе слегка успокаивают. Совсем немного. — Даже если вы найдёте родную? — мне важно услышать, что меня никогда не забудут — я ведь ухожу в другую фракцию, а «настоящая» дочь моих родителей, вполне вероятно, в скором времени может оказаться в Эрудиции. — Конечно, глупышка, — мама улыбается и гладит меня по плечу, и я понимаю, что больше не злюсь на неё. И даже почти не волнуюсь, но все же мне любопытно: — А всё-таки, что случится, если вы её найдёте? — У нас просто будут две дочери, — спокойно отвечает мама и, подхватив готовый салат, уходит. Я остаюсь сидеть, глядя в одну точку. Интересно, кто же она такая — настоящая дочь моих родителей? Как она выглядит? Хорошо ли учится? Любит ли сладкое, как мама? Что показал её тест?.. — Сейчас это неважно, — отвечаю я сама себе, обрывая поток мыслей, и иду в душ. Тёплая вода смывает весь негатив сегодняшнего дня — то, что надо сейчас. Уже готов праздничный стол, скоро придет папа с тортиком… родители так стараются, я не хочу портить им праздник. А значит, нужно привести себя в порядок, чтобы встретить последний вечер нарядной и в хорошем настроении.       Бриджит Грин       Дедушка настоял, что мой успех на тесте надо отметить, и вообще, последний вечер перед взрослой жизнью — это всё-таки событие… И вот я сижу в нарядном платье за празднично накрытым столом и слушаю тосты в мою честь. — За нашу Бриджит! — дедушка поднимает бокал вина. — Первый дивергент в семье, да ещё какой! У тебя большое будущее, дорогая! За будущего Сенатора!       Звон бокалов, и я отпиваю глоток из своего бокала. Вино ароматное и приятное на вкус. Я продолжаю улыбаться, сглатывая сухой комок в горле. Приятно, что за меня так рады, но мне всë ещё не дает покоя мой результат. Первый дивергент в семье… точно ли так бывает? А, может, это гены моего отца Эрудита сыграли свою роль, а я зря волнуюсь? Я посмотрела на маму. Вид у неё почему-то тревожный и какой-то слишком серьёзный для праздничной атмосферы. — Мама, ты что, не рада? — спрашиваю я. — Конечно рада, просто я… устала сегодня, — отвечает мама, едва скрывая своё волнение. Я уверена, она хочет мне что-то сказать, но отчего-то не решается. Наверное, это что-то неприятное, и она просто не хочет испортить праздник. Но что же она скрывает? Теперь мне придётся ждать конца ужина, чтобы наконец понять, в чём дело.       Оставшись наедине со мной, мама начинает разговор: — Бриджит, я должна тебе кое-что рассказать. Только выслушай меня внимательно, хорошо? — Хорошо, — отвечаю я и сажусь ровно, пытаясь унять дрожь. И я не понимаю, почему я так боюсь, ведь мама ещё ничего не сказала. Мама выдерживает паузу, а когда всё же заговаривает, голос её чуть дрожит: — Завтра… завтра ты, скорее всего, уйдёшь от нас, поэтому я должна рассказать тебе кое-что, — она делает резкий вдох, прежде чем продолжить. — Ты много лет спрашивала, почему ушёл твой отец. Ты ведь ещё хочешь это знать? — Да, конечно… — наверное, это последнее, что я ожидала сейчас услышать… но мне действительно всегда важно было знать. — И почему он ушёл? — Я его обманула, — мамин ответ меня слегка шокирует. — То есть, как обманула? Зачем? Мама нервно взмахивает рукой, останавливая меня на полуслове: — Бриджит, не перебивай, пожалуйста. Когда у меня родилась дочь… в роддоме мне сказали, что ты… что она умерла, — она сглатывает и начинает говорить всё быстрее и быстрее, будто ботся, что я её перебью. — Сначала я была в панике. Знаешь, больше всего в тот момент я боялась сказать мужу и родителям — они так нас ждали, нас обеих… и я всё думала — как я выйду к ним одна? Но мне сказали, что в роддоме есть здоровая девочка, от которой отказалась мать. Что я могу забрать её и растить как свою. И я забрала… тебя. Внутри меня что-то перевернулось. Неужели мама только что сказала, что я ей… — Подожди, ты хочешь сказать, что я для вас не родная? — Родная, конечно же, родная! — мама крепко обнимает меня за плечи и начинает плакать. — Мы ведь тебя воспитывали, ты всю жизнь была с нами! Ты всегда была нашей, и есть, и будешь! — продолжает она, целуя мои щёки; лицо у нее все мокрое от слёз. Я слегка отстраняюсь и вытираю ей щёки: — Всё хорошо, мам. Не плачь, я люблю тебя, и бабушку с дедушкой. И буду любить… — делаю паузу, дожидаясь, пока она немного успокоится, и возвращаюсь к теме: — Но ты говорила о папе. Выходит, ты скрыла от него, что удочерила меня в роддоме? — Да, — коротко отвечает мама. — И как он тогда это узнал? — Он работал в то время врачом детской больницы. Одна из его коллег дружила с кем-то в роддоме, — мама вытирает глаза и говорит почти спокойно: — С кем — не знаю, но этот кто-то сообщил ей, а она уже передала твоему отцу. Он сначала не поверил, но на всякий случай сделал ДНК-тест, а потом, когда пришёл результат, сама понимаешь… — Зачем она это сделала? Зачем она разрушила нашу семью?! — я не могу понять и от этого злюсь ещё сильнее. Если б не эта… коллега, папа бы никогда не узнал! И никогда бы от нас не ушёл! По крайней мере, до моего совершеннолетия… а потом, если бы мама всё-таки рассказала, может, его реакция была бы уже другой… — Ну, во-первых, нашу семью она не разрушила — только наши с папой отношения, — мама качает головой и, кажется, собирается сказать ещё что-то, но я снова перебиваю: — А во-вторых? — А во-вторых, она это сделала потому, что сама была в него влюблена, и в итоге добилась, чтоб он ушёл от меня к ней. — И что же он из-за такого пустяка к ней убежал? Значит, никогда он нас не любил! — я бью кулаком по столу и тут же отдергиваю руку, шипя от боли. — Это не пустяк, тем более для человека, рождённого и воспитанного в Правдолюбии. Ему с молоком матери привили нетерпимость ко лжи, сокрытию и обману. К сожалению, он не мог простить такого ни при каких обстоятельствах. А я… я просто не могла решиться рассказать ему, что наша дочь умерла и я принесла из роддома другую девочку. Ну не могла, понимаешь?! И вдруг меня озаряет одна простая, но жуткая мысль, которая заставляет выкинуть из головы все разговоры о папе. Сердце бьётся чаще, и я понимаю, что как-то должна об этом спросить. Ведь если я приёмная, а моя родная мать сбежала без меня… значит, я никогда не смогу её разыскать. Даже чтобы спросить, почему она так поступила. И что ещё хуже, она сама меня не ищет. — Мам, слушай. Ты говорила, что в роддоме тебе сказали, что мать приëмной девочки уехала из города без неё. А ты не спрашивала, куда она уехала и почему так поступила? — не додумав мысль до конца, спрашиваю я. — Твоя родная мать? Да непутëвая она просто. В школе была очень неспособной, любила выпивать. Её тест проверки склонностей не показал ни одной фракции, и она не явилась на церемонию выбора, взяв законную отсрочку, чтобы спокойно родить, оставить ребёнка и слинять за стену. — Но это бред! Откуда у меня могут быть такие способности с такой родительницей? Почему я сегодня показала на тесте такой результат?! Мне кажется, тебя просто развели! Подсунули ребёнка какой-нибудь способной дивергентки ради эксперимента, твою дочь той самой дивергентке отдали, а тебе всю эту ерунду наплели! — мой голос срывается на крик, а из глаз текут слёзы. Чтобы не наговорить чего-нибудь ужасного, я пулей вылетаю из кухни.              Закрыв за собой дверь своей спальни, я валюсь на кровать и долго реву в подушку. Я обижена на маму за то, что не рассказала мне раньше, а как будто специально «приберегла» важную информацию на прощальный день. Что же тогда до дня посещений не дотянула?! Я обижена на отца за то, что не смог понять и простить мать. В отличие от него, я прекрасно понимаю, почему она боялась рассказать ему правду сразу. Как бы он отреагировал, если бы она сказала, что их дочь умерла, и вместо неё она принесла из роддома другую девочку, от которой отказалась мать?! Небось, сбежал бы сразу, обвинив её в том, что она приняла решение, не посоветовавшись с ним. Ведь мама сама рассказывала, какой он самодовольный индюк и как он любит всё держать под контролем, и ещё про то, что логика и принципы для него превыше всяких человеческих чувств. Может, и хорошо, что эта дура всё ему рассказала. Зачем мне такой отец, а маме такой муж? Нам и без него хорошо. Обижена ли я на так называемую родную мать, которая меня якобы бросила? Честно говоря, ни капельки. И не только потому, что мне хватает семьи, которая меня вырастила, но и потому, что я просто не верю в эту историю. Хотя бы из-за моих сегодняшних результатов. Я уверена, кто-то мог нарочно подменить двух детей в роддоме, и родная дочь моей мамы на самом деле жива. Возможно, как раз дочь той самой «афракционерки» погибла. Но зачем они это сделали? Для чего этот дурацкий эксперимент?! На кого я действительно злюсь — так это на работников злосчастного роддома. Я этого так не оставлю! Я обязательно соберу недостающие данные и разберусь во всём сама. Возможно, для этого мне придётся идти в Правдолюбие... хотя нет, к ним я не хочу. Провалить инициацию там достаточно трудно, но я не хочу всю жизнь быть юристом только из-за того, что мне с рождения не повезло оказаться втянутой в какую-то мутную историю. Меня всегда тянуло в Эрудицию; интересно, смогу ли я заниматься расследованием своего прошлого оттуда? В конце концов, мой «отец» — Эрудит, и к тому же врач, а значит, у него должны быть контакты работников роддома. А может, он и сам уже в курсе всей этой истории и знает куда больше, чем мы с мамой? Может, в Эрудиции мы сможем встретиться и поговорить?       Мне вспоминаются слова миз Портер, нашей классной руководительницы: позавчера она сказала, что её впечатлило моё итоговое эссе, так как я подняла очень интересную и довольно сложную тему, которая, в свою очередь, повлекла за собой новую дискуссию в кругах Эрудитов. Она также сказала, что для Эрудиции мои мысли оказалось очень ценными, так как новый взгляд на проблему дивергенции может помочь в её исследовании. А ещё она сказала, что была бы рада увидеть меня в их фракции. Да, инициация у них сложная, но если я не попытаюсь, буду всю жизнь себя винить. И я точно знаю, что мои родные, а также моя близкая подруга Дороти, верят в меня. Решено! Я перехожу в Эрудицию.       Я беру большой спортивный рюкзак и начинаю складывать туда свои вещи — всё, что может мне там пригодиться. Все выпускники, кто собирается переходить, собирают рюкзаки накануне. Именно по ним, рассматривая толпу, направляющуюся на Церемонию Выбора, можно определить, кто будет переходить в другую фракцию, а кто — нет. Моё занятие прерывает стук в дверь. Я открываю. На пороге стоит мама. Она обеспокоенно смотрит на меня: — Как ты себя чувствуешь? — Думаю, я успокоилась, — без улыбки отвечаю я. — Хочешь, поговорим? — Нет, — я бросаю взгляд на наполовину собранный рюкзак, лежащий на кровати. Мама смотрит туда же и обречённо выдыхает: — Понятно. Сказано сегодня и без того достаточно. Мама уходит, а я, закрыв дверь и побросав в рюкзак оставшиеся вещи, без сил падаю на кровать. Слёз уже нет, но... и мыслей тоже. Не так я представляла себе последний вечер дома.