С ног до головы

Сладковатый аромат поджаренного белого хлеба поднимался над сковородкой и через ноздри стекал прямо на язык, щекоча его кончик. Рейген присел на корточки и, тщательно наблюдая за огнём, подкрутил ручку плиты. В этом деле нужна чётко выверенная температура. В комнате было уже светло. Ленивый, тягучий, прозрачный утренний воздух медленно пропитывался запахом золотистой хлебной корочки. Часы показывали семь пятьдесят два. В это время Рейген мог бы идти по запруженной пешеходами улице, подбираясь к офису, если бы не остался дома. Мог бы — но вместо этого перевернул оба ломтика хлеба. Это ведь исключительно его вина — думал он, выкладывая на тост крупно наструганные кусочки сыра. Да и «вина» — неправильное слово… Просто это была его идея: поработать без выходных, восполнить финансовую подушку безопасности, подспустившуюся после кое-каких инцидентов… И работа пошла на ура. Только вот Рейген не умел с поразительным следопытским чутьём выслеживать злых духов, не умел безжалостно и с ненасытным аппетитом их поглощать, не умел мастерски обезвреживать проклятья… Зато умел вкусно готовить горячие бутерброды с сыром. Семь пятьдесят восемь. В это время он обычно отпирает дверь офиса и вешает табличку «Открыто»… Рейген снял первый бутерброд со сковородки. Сыр, словно подтаявшее сладкое масло, растёкся по тарелке, но Рейген отставил её в сторону и принялся за второй бутерброд. Сегодня назначенных заранее консультаций нет. Ничего страшного не случится, если впервые за две недели немножко отдохнуть… Особенно для того, кто действительно это заслужил. Экубо… Он ведь сам всё это сделал, никто его не просил. Сам, решительно, не задавая вопросов — трудился, охотился, защищал и каждый вечер обеспокоенно спрашивал, как Рейген себя чувствует и не натворил ли каких-нибудь глупостей. Но Рейген глупостями не занимался и только подбадривал перед следующим рабочим днём. Пока в один вечер Экубо не слёг без сил, закутавшись с головой в одеяло, и только тогда Рейген понял, что пора остановиться. Второй бутерброд дожарился. Рейген переложил его на тарелку и выключил плиту. Взяв обе тарелки, он направился к кровати, где отдыхал самый отчаянный и усердный работник месяца. Экубо лежал в таком же коконе, в котором Рейген оставил его вчера: виден только лоб и взъерошенная копна волос, устало закрытые глаза и кончик носа. Вот он — причина, по которой в секретной копилке Рейгена лежит толстая пачка купюр и почему он научился готовить горячие бутерброды так золотисто и хрустяще. Рейген сел на край кровати и склонился к кокону из одеяла, чтобы найти лучший путь забраться рукой внутрь. Он погладил Экубо по волосам — тот тихо и недовольно застонал, наморщил нос, но скоро успокоился и затих, подставив макушку под ласковую ладонь. Рейген осторожно провёл пальцами вдоль края одеяла, обнажая красный кружок на щеке и ровные расслабленные губы. — Экубо… — позвал Рейген. — Как ты себя чувствуешь? Губы дрогнули и чуть-чуть изогнулись — уголками вверх. Причиной тому был не только вопрос: наверняка до Экубо уже добрался горячий запах бутербродов, и невесомо целовал его ноздри, и пробуждал в изнурённой голове мысли о том, что весь этот труд стоил того. Весь этот труд стоил ломкой, нежной корочки и тягучего сыра, и наполненного светом и соблазнительными ароматами утра, и объятий человека, с которым его можно разделить. Он как никто другой заслужил это. — Вставай, — прошептал Рейген. — Бутерброды остынут. Экубо стянул с головы одеяло, присел в постели, потянулся, протёр глаза — взбодрённый, гибкий и улыбчивый. Рейген передал ему тарелку со вторым бутербродом и сам поудобнее устроился на кровати. Они молча хрустели бутербродами, растягивая длинные сырные струны и насмешливо переглядываясь — кто длиннее? — потому что лучшие выходные дни начинаются с долгого тихого завтрака.