О мелочных и возвышенных чувствах

— Как я напился тогда на свадьбе! Знаешь почему? — разговор непредвиденно круто сменил тему. — Наверное, выпить любил, — Ирина пожала плечами, озвучивая очевидное предположение. Беседа, основанная на воспоминаниях сорокалетней давности, начинала нешуточно утомлять. — Нет. Ты знаешь, я жалел, что женился на Вере, — глупая улыбка покинула лицо мужчины, постепенно обретающее оттенки серьёзности, и Павлова, менее всего готовая принимать чужие изливания души, безмолвно прокляла случай, по которому её бывшие одноклассники оказались в их отделении, а Михаил нашёл дорогу к её кабинету. — Я понимал, что совершаю ошибку. — В смысле? — природное любопытство невольно позволило вырваться вопросу, располагающему к продолжению диалога, когда нужно было сослаться на занятость и освободить помещение от несвоевременных гостей. — Я всё выбирал, выбирал между вами. — Между нами? — глаза округлились в удивлении неожиданному повороту. — Да. И поэтому женился на ней, а хотел жениться на тебе, — откровения мужчины вышли на какие-то не предполагаемые границы, обескураживая и озадачивая нелепостью. — На мне? — Ирина потеряла счёт вопросам в старании удержать вполне естественную и единственную из возможных реакцию — смех. Однако с каждой следующей секундой неловкость всё больше заполняла пространство кабинета. — Только не делай вид, что ты не догадывалась, Иринушка, — рука Михаила оказалась на подлокотнике её коляски. — Нет, я даже об этом не думала, правда, — Павлова отшутилась, но желание, чтобы кто-нибудь стуком в дверь оповестил о необходимости зайти и срочно решить несколько проблем с заведующей отделением, стало как никогда ощутимым. — Какая Иринушка? Вы что такое творите-то? Но никто не постучал. Только без предупреждения и разрешения привычно ворвался в кабинет, на лету выкладывая все мысли и соображения. Тот, кто обычно исполнял её желания. — Ир, там тромбоэмболия лёгочной артерии, нужен твой мудрый совет, — Кривицкий на мгновение задержался в дверном проёме, но чужие мужские руки, расположившиеся на коленях Ирины, подтолкнули его пройти внутрь и плотно закрыть за собой дверь. — А что здесь, собственно, происходит? — О, Геннадий Ильич, — чувствуя, как последняя преграда, сдерживающая её эмоциональный порыв, обрушилась, Павлова рассмеялась. Придумать ситуацию абсурднее было невозможно. — Я, конечно, прошу прощения, — вместо конструктивных извинений за вторжение без стука Кривицкий жестами обрисовал в воздухе какие-то фигуры и стремительно отвернулся от возлюбленной начальницы к незнакомцу напротив неё, вызывающему в данную минуту куда больший интерес. — А вы вообще кто? И что себе позволяете? Павлова не спешила брать на себя ведущую роль. Лишь прикрыла растянутые в лукавой улыбке губы ладонью и подняла глаза к Геннадию — больно хотелось проследить за развитием этого спектакля с позиции зрителя. — Зашёл к старой подруге, пока жене гипс накладывают, — Михаил усмехнулся не вовремя зашедшему врачу, с которым он отчего-то должен объясняться, но не растерялся. — А вы кто? Прерывая диалог, на этот раз предварительно оповестив о намерении заглянуть в кабинет, дверь снова распахнули, и на пороге показался молодой ординатор. — Извините. Мне сказали, что вы здесь, — Дмитрий обратился к мужчине, чья супруга попросила узнать, не заблудился ли её благоверный около кабинета заведующей, которую они, как оказалось, часто вспоминали. — Вас жена ищет. — Старая подруга уже закончила, да, — Ирина отбросила на стол папку, которую неизвестно для чего крутила в руках. — Дима, проведите, пожалуйста, мужа к жене. — Конечно, пойдёмте, — парень окинул непонимающим взглядом всех находящихся в кабинете и поспешил ретироваться, приглашая за собой Михаила. — Прости… — мужчина остановился, неловко улыбаясь и выискивая в глазах Павловой ответ, хотя бы намёк на понимание. — Всего хорошего, выздоравливайте, — вложив в голос долю неприкрытой иронии, она кивнула. — Любопытные дела происходят у вас в кабинете, Ирина Алексеевна. Ни на минуту нельзя оставить, — как только дверь прикрыли со стороны коридора, Кривицкий опустился в кресло, ранее занимаемое неопознанным и неприлично наглым субъектом. — Ревнуешь? — довольная небольшим представлением, скрасившим тревожный день, Ирина невозмутимо повела бровью. — Ни в коем случае. Просто интересно, кому ты позволяешь такие вольности, — он сидел вполоборота, сосредоточив взгляд на карандаше, который бессмысленно катал по столу, однако затылком ощущал прожигающие зелёные глаза той, что и без его оправданий знала ответы на все вопросы. — Может, и ревную, — Кривицкий отправил карандаш в органайзер, поднимая голову к Ирине с решительным намерением признаться, — ревную. — Ревность — мелочное чувство, Геннадий Ильич, — она прищурила глаза и не смогла не улыбнуться. Но было приятно. Несмотря на чувство, определённое ею как «мелочное», было приятно ощущать другое, возвышенное и трепетное: знание, что её — невыносимую, своевольную, упрямую, несносную и тяжелую в своём характере — любили. И всё ещё продолжают любить. Тот, кто сейчас сидел напротив, светил ей своим солнечным настроением и неустанной верой в их совместную победу над всеми обстоятельствами и всё ещё видел в ней женщину — вне зависимости от её положения. Любимую женщину. — Не соглашусь. Порой её отсутствие говорит о равнодушии, а присутствие напоминает о том, что самый большой страх жизни — потерять того, кто тебе дорог, — Кривицкий перехватил её ладони, бессознательно терзающие края белого халата, и оставил их в своих руках, неторопливо поглаживая большими пальцами. — Это то, что держит чувства живыми, обостряет и делает сильнее вопреки годам, испытывает и проверяет на прочность. Разве нет? Павлова успела заслушаться. Хотелось ответить чем-то таким же — умным, метким, честным, но мысли посещали лишь неуместные проявления юмора. Чёрная ирония и сарказм, за которые её неоднократно именовали дурой и, в сущности, были правы, стали едва ли не единственным способом отвлечься от боли, позабыть призрачные надежды и перестать тешить веру в несбыточные чудеса. Но верил Кривицкий. И потому Ирина, изредка вспоминающая о том, что ему тоже бывает трудно, всё же подавила желание успокоить его ревность тем, что её шансы убежать от него куда-то или к кому-то были ничтожно малы, а вернее — напрочь отсутствовали. А её ладони в его смотрелись как-то по-особенному правильно, естественно и красиво. Не желая расставаться с этой картиной, она осталась взглядом с их переплетёнными руками, повествуя Геннадию о забавном эпизоде рабочего дня. — Представляешь, это мои одноклассники. Пока жене накладывали гипс, Миша Золотов решил зайти к Ире Егоровой и рассказать, что совершил ошибку. Вместо Веры Беловой, то есть жены, он хотел жениться на мне, — Павлова не без усилий формулировала мысли: воспоминания прошедших минут ещё душили приступами смеха. — Не помню, правда, попыток… или хотя бы намёков. Ну да ладно! — Его можно понять, знаешь ли… — Кривицкий сочувственно вздохнул. — Ира Егорова умела приворожить. До сих пор не разделаюсь. Незнакомые имена, как и вся забавная, но покрытая пыльным слоем давности история, не задержались в его памяти за неимением значимости. Среди этого кабинета властвовал только один миг — миг, когда Павлова смеялась, но прятала за эфемерным весельем страх нового дня, неизвестности и поражения. И если её талант перевоплощений и игр в настроение мог обмануть окружающих, то его сердце — давно нет. Ирина закатила глаза и покачала головой, высвобождая свои руки из тёплого плена его пальцев. — И всё? Куда же подевалось яростное намерение узнать во всех подробностях, «что здесь, собственно, происходит»? — Нет, не всё, — Геннадий пожал плечами и, внимая её вопросам, укладывая руки на женские щёки, наклонился ближе, чтобы объясниться. — Ну что ты делаешь? У меня же сегодня день открытых дверей. Сейчас обязательно кого-нибудь занесёт, — узнаваемо искренняя улыбка, не совпадающая с напускной строгостью, выросла в последних миллиметрах от лица Кривицкого как противоречие словам и была поймана чужими губами. Хотя отчего чужими? Самыми родными. Поцелуй-отчаяние. Им обоим было боязно следить, как стрелки часов неумолимо приближали завтрашний день — только никто не признавался: она — ещё пыталась казаться решительной и непоколебимой, он — не имел права унывать и показывать сомнение перед её глазами. Поцелуй-надежда. Они могли бесконечно срываться и сталкиваться в противостоянии её обиды от безысходности и беспомощности с его заботой и вниманием, но неизменно оказывались в объятиях, омытых слезами, и понимали, что жизнь будет длиться — длиться светлой и милостивой, невзирая ни на что, — пока они будут друг у друга. Поцелуй-спасение. Пусть она упрекнёт его за «не место и не время», пусть снова промолчит в ответ на признание в любви и снова отчитает за ненужные ей проявления жалости, он отдаст ей все свои чувства и силы через нежность соприкосновения губ. Сегодня и всегда. Он примет её любой. А она не сознается в том, что, роняя ресницы и загадывая желания, просила не о лучшем исходе будущей операции, а лишь о возможности чувствовать любовь преданно любимых ею и не обжигаться их же предательствами. А потому поцелуи Кривицкого, которым отчаянно хотелось верить, и кольцо крепких рук, скрывающих её от зла внешнего мира, были единственным спасением, прячущим от боли в своей ласке. — Теперь всё, — бережно вернув примятой его ладонями причёске первоначальный вид, он неспешно отстранился. — Теперь, Иринушка, вопрос исчерпан. — Как ты меня назвал? — Павлова изумлённо остановилась и перестала стирать с мужского лица остатки своей помады, изображая твёрдую готовность отвесить пощёчину этому же лицу. — Откусить бы тебе голову… — Не стоит, я ещё пригожусь, — Геннадий поднялся с кресла, смеясь и продвигаясь к двери во избежание увечий. — Тогда начнём с начала, — Ира, которая нуждалась в его поддержке и присутствии рядом, ушла не прощаясь, уступая место Ирине Алексеевне. — Чего заходил? У кого там тромбоэмболия? Кривицкий виновато улыбнулся, запуская руку в волосы: — Честно говоря, сказал первое, что пришло на ум. Чтобы ты не возмущалась, что я захожу к тебе по поводу и без, и не прогнала. — Нет, это уже ни в какие рамки не лезет! — она ударила по столу, отправляя несколько бумаг в свободный полёт на пол. — Я обязательно вернусь в конце трудового дня за выговором, — Геннадий подбежал, восстанавливая на рабочем столе прежнюю композицию, но сохраняя гарантирующее безопасность расстояние. — А сейчас, Ирина Алексеевна, извините, работать нужно. — Так иди и работай, бездельник! — хотела ответить серьёзно, грозно, подобающе начальнице, но пропустила момент, когда потеряла мысли за беззаботным смехом. — Иду, иду, — Кривицкий, обхвативший дверную ручку, обернулся, — всё будет хо-ро-шо, — и вышел из кабинета, оставив с ней, смотрящей вслед и призывающей слёзы остаться внутри, воздушный поцелуй. Завтра он сделает ей предложение и всем сердцем будет надеяться на «да» любимой женщины. Завтра ей сделают операцию, и он всем сердцем будет верить в её благополучный исход. Но её исход, каким бы он ни был, не изменит его чувств, желаний и намерений. Завтра и всегда — у них всё будет хорошо.