Поцелуи

      Всё получилось как-то само собой. Спешно, смазано, прямо на глазах у хохочущей Пауэр.       Они возвращались с задания, усталые и измождённые. Денджи пинал камень, закинув руки за голову – смотрел, как небо окрашивает багряно-красным безумием, пока Пауэр, шагая впереди, сжимала окроплённую кровью ладонь в кулак. Необычно притихшая и спокойная – озиралась по сторонам. И Аки, впервые не поддавшись всеобщему трауру, вдруг подумал: «Да к чёрту!». Взмахнув коротким хвостом – произнёс:       — Нет сил смотреть на ваши кислые рожи. Тут бар недалеко, — продолжил, куда тише: — Я угощаю.       Это была слабость. Невероятная глупость – вестись на посветлевшие, вытянувшиеся в удивлении лица с блестевшими от счастья глазами и губами, разошедшимися в улыбке. В конце концов, они были охотниками, воспитанными с одной определённой целью – пусть оба идиота ещё и не полностью смирились со своей участью. У всех существовали дорогие сердцу люди, цели и мечты: у Пауэр – Мяука, у Денджи – сиськи (Макимы-сан), а у Аки – месть.       И жизнь длиною в один миг, которую они обязаны разделить плечом к плечу на поле боя.       Они засели в укромном, непопулярном месте на окраине Токио, куда Химено водила Хаякаву в первый год их общей стажировки. По залу сновали немногочисленные официантки, разливали пиво в бокалы и хлопотали над закусками. Иногда – толпились возле Аки, поправляя вырез декольте (больше раздражая, чем раззадоривая его мужское эго) для него, понимавшего, что вполне хорош собой.       Ещё реже – крутились возле Денджи. У юнца были шальные, полупьяные глаза и яркий румянец – смешной своей пятнистостью до самой шеи. Он то и дело норовил шлёпнуть по аппетитной заднице одну из воркующих девиц – профилактической оплеухи наглецу совершенно точно не хватало. Алкоголь не менял Пауэр – она привычно кривлялась, говорила сплошную околесицу, дёргая Хаякаву за кончики волос.       — Хвостик, ты лучший! — мурлыкнула Пауэр ему на ухо, повисая на плече.       — Макима-сан велела побаловать вас. Но не спаивать и не напиваться самому, — Аки тяжело вздохнул, подхватывая соскальзывающего со стула Денджи под локоть. — И, похоже, миссия провалена.       — Тю-ю, — ткнула она острым ноготком в румяную щёку. — Сам привёл нас в пивнушку, а теперь жалуешься. Людишки такие глупые!       Верно. Глупые. Аки не понаслышке знал, что это такое – глупить из чувства долга, привязанности, ответственности, эгоизма, зависти, страха, любви. Когда брат и родители были живы, он не уделял столько времени им, сколько бы мог и хотел на самом деле. Он нашёл в чувстве мести отдушину, спасение для израненной души. Притупил ощущение своего места – умереть рядом с ними в тот день.       Появились Макима, Химено, четвёртый отдел. Эти двое. Это спасало, вытягивало из пучины отчаяния. Тоска не съедала так же, как прежде, но и не исчезла в одночасье. Химено не дала бы соврать: вылаканные до дна бутылки, осколки разбитого сердца, душа нараспашку, шёпот в загривок, объятья, первый поцелуй. Доверять и вверять людям частичку своего сердца – глупость? Вовсе нет. Глупость – не понять этого раньше.       — Не совсем так, — Аки сделал глоток. — Люди сентиментальны. Я подумал, что это поможет больше раскрепоститься, выстрадать, переболеть. Не скажу, что мне помогло. Но, когда рядом есть нужный человек, алкоголь становится лишь топливом.       Пауэр посмотрела на него как на умалишённого.       — И ты решил, что ты тот самый, да? — она облокотилась о стойку, косясь краем глаза на пускающего слюни Денджи. — Не прими за оскорбление, человече… Хотя, нет, прими. Мне плевать: я демон! Ваше слезливое дерьмо мне чуждо. Так что ты либо действительно глуп, либо пьян.       — Скорее, второе, — Аки потянулся кончиками пальцев к виску, будто бы в приступе ноющей боли. Почувствовал, как двоится, мутнеет в глазах.       Кому он только что бросил спасательный круг? Не себе же, верно? Верно?       Мысли слипались в кучу, пальцы рук слегка подрагивали – он был явно не в себе, когда начинал этот разговор. Связи – это слабость. Глупость. Это ведь совсем не его дело, что в головах у этих сопляков. Зачем полез? Кто просил?       — Я воевал за мечту-у, — простонал Денджи, вытирая сопли и слюни об столешницу. — Твою мать, Пауэр. Хаякава снова какую-то херню нёс, я прав? Даже сквозь сон пролез, гад.       — М-гм, — согласно кивнула та.       Их перебранки были делом привычным – но Аки всё равно завёлся. Он был пьян, зол, ненормально возбуждён – хотелось вымести все чувства либо в сексе, либо в драке. Официантки текли, как через брандспойт; стоило лишь посмотреть в их сторону – любая даст, только подмигни. Звучало привлекательно до жути.       Хотелось поскорее стереть из памяти этот жалкий разговор, забыться в удовольствии – опустошить переполненные яйца. При ином раскладе – в драке с Денджи – он и вовсе их лишится: по-другому тот драться не умел.       — Тебе хорош, — строго потребовал Хаякава. Голос больше не пестрил прежними красками.       — Это тебе хорош совать нос в чужие дела! — еле ворочая языком, выплюнул ему в лицо Денджи. — Что ты там хотел? Мстить? Вот и мсти на здоровье! А к другим не лезь. Гондон!       — Я, вообще-то, твой сэмпай, — выдал Аки возмущённо.       — Так уж и быть. Гондон-сэмпай.       Кулаки чесались сильнее, чем член.       Под громкие визги девчонок, заливистый смех Пауэр, глухой звук падения стула об пол он притянул Денджи ближе к себе, сжал руку на золотом вихорке – врезался в него, мучительно кривясь, дыша в лицо, как загнанный зверь. У Денджи – пухлые губы, россыпь бледных веснушек на слегка смуглом лице. Глаза – будто карие, но не совсем: скорее цвета свежескошенной осенней травы. Большие зрачки – как под кайфом, а сам он в их отражении – потерянный, уставший, вовсе чужой. Аки накрыл его губы своими, выдыхая, кусая, словно вымещая этим всю накопившуюся злость.       Денджи даже не удивился. Лишь возмущённо замычал, потому что собирался допить свой бокал – ударил локтем в солнечное сплетение, высвобождаясь. Проворчал что-то про «пидоров» и «у меня вообще-то Макима-сан есть!». Пока Аки, абсолютно дезориентированный, хватал ртом воздух – притянул к себе за плечи, поцеловал.       Они дрались, целовались, снова дрались – в безуспешной попытке расквасить друг другу морды. Соль на губах казалась слаще мёда, а железо горчило на языке. Улюлюканье не затихало, гогочущий смех Пауэр превратился лишь в фон – в белый шум, на задворках сознания.       Всё прекратилось так же внезапно, как и началось. Денджи тихо булькнул, осоловело посмотрев в бездонные глаза, и завалился к Аки на плечо, утыкаясь сопливым от эмоций носом ему в ухо.       Хохот Пауэр всё ещё не утихал.       Над Токио сгущались сумерки. Аки клевал носом, волоча за шкирку уснувшего Денджи. Рядом шла Пауэр, охрипшая от неконтролируемого смеха, отчуждённая, уставшая, но счастливая – улыбалась во весь свой острозубый рот. Две влажные дорожки блестели под переливом лунного света.       — Эй, человечишко, — окликнула Пауэр. Аки взглянул на неё исподлобья. — Люди такие… сентиментальные. Считай за комплимент. Хотя, нет, не считай! Я же демон... — Затем, не дав себе и секунды на раздумья, проговорила чуть небрежно: — Но спасибо. Вам обоим.       Хаякава лишь пожал плечами. Он просто бросил ей спасательный круг.        — О том, как мы лизались с Денджи – никому ни слова.       Пауэр фыркнула.       — С тебя завтрак, обед и ужин, хвостик. И чур без халтуры, иначе твоя ненаглядная Макима-сан всё о вас прознает.       Аки выдохнул, смиряясь:       — Замётано.       На том и порешали.