Вкус смерти

Антонин Долохов — безвольное тело, выполняющее функции и задачи своего прежнего хозяина. Все так же удовлетворяющее свои базовые потребности, все так же склоняющее учтиво голову при виде Темного Лорда, все так же глотающее обжигающее глотку огневиски из горла и дающее пользоваться своим телом, как магловским роботом, запрограммированным на беспредельную жестокость. Он — лучший боевик своего повелителя, пушечное мясо и самый ценный союзник одновременно, важная частичка их незамысловатого общества кровопийц и обыкновенный солдат, которого можно пустить в расход, если сильно нужно. Когда-то он — безукоризненное выполнение приказов, шальная ухмылка, косящая набок и душа вывернутая нараспашку, сейчас — заржавевшая деталь пыточной машины, значение которой в общей картине совсем не значительно.       Антонин неумолимо стареет, а годы, проведенные в Азкабане, ни капельки не помогают.       Он — контуженный, полуживой-полумертвый, гниющий изнутри и распадающийся медленно на молекулы и атомы. Он — ходячий труп с запавшими внутрь глазными яблоками и телом исхудавшим настолько, что все ребра можно пересчитать на пальцах. Он — цепной пес, в морду ударенный хозяйским сапогом. Он — сгусток злобы. Он — концентрированная апатия.       После Азкабана его возвращают к ноге. Антонин не жалуется — он ест исправно три раза в день, спит в чистой и удобной постели, держит в руках палочку впервые за четырнадцать лет в неволе, и его, кажется, даже ценят.       Лорд ожидает от него довольства кота, которого после извечной морозной зимы забрали в дом, отогрели, отмыли и откормили, но Антонин, возможно, никогда раньше так не хотел умереть, как сейчас.       Ощущение, что вся их борьба не за идеалы, а за самолюбие и тщеславие их предводителя, душит. Антонин чувствует, как утопает в омуте бессмысленного кровопролития. По ночам слышит, как кричат в предсмертных муках убитые им люди. Во всех отражающих поверхностях видит невинные и распахнутые глаза детей, умоляющих о пощаде для прижимающих их к груди матерей. Закрывая глаза ощущает, как под кожу загоняют когти призраки его жертв, как они нашептывают ему запретные мысли и сжимают в костлявых пальцах его едва бьющееся, покрытое изморозью, сердце.       Он не просит пощады и не готовится разбивать лоб о пол на аудиенции с Всевышним, вымаливая прощения за все свои грехи. Он готовится быть наказанным, и надеется, что накажут всех, кто во имя чудовища не брезговал оставлять сиротами беззащитных детей.       Антонин стоит на мосту. Абсолютно безрассудно, ведь он — разыскиваемый уголовник, обезумевшее лицо которого висит на буквально каждом углу. Лови — не хочу.       Черная гладь внизу манит, очаровывает своей равнодушной непостижимостью, холодным пренебрежением, своим чудовищным магнетизмом. Она протягивает к нему свои ледяные, склизкие щупальца, собственнически обволакивает и норовит окунуть в себя. Тьма под ним шевелится — она пляшет и обгладывает кости тех, кто уже поддался искушению, заливисто смеется и сжирает очередного дурачка, что повелся на мириады звезд в ее черных, пуговичных глазах. Она кричит его имя. Антонин закрывает уши — ее шуршащий голос пробивается сквозь глухую толщу воды, которой он себя окружил, и он чувствует, как слезинка скатывается по его шершавой, испещренной шрамами от битв и бритья, белесой щеке. Впервые лет за двадцать.       Он поднимает взгляд в небо, даже не стараясь сдерживаться. Он запрещал себе чувствовать полжизни, почему обязан сейчас, фактически стоя в шаге от собственной смерти?       Антонин хмыкает и уголки губ невесело ползут вверх — он чувствует, как натягивается кожа, давно утратившая свою эластичность и здоровый цвет. Он чувствует, как в пляс пускается сердце, отбивая ритм, состоящий чисто из шестнадцатых нот. Чувствует, как кружится голова и ноги приходят в желеобразное состояние.       Он с трудом достает из полной пачки сигарету, а руки охватывает тремор. Через какое-то время он замечает, что его трясет полностью, как если бы он сильно простудился и даже под десятью одеялами ощущал, как дрожит каждый сантиметр его тела. Игнорируя возникшую трудность, Антонин сжимает в зубах сигарету и, чиркнув зажигалкой, поджигает ее.       Дым беспардонно врывается в легкие, оставляя на них шлейф никотина, заставляя ощущать наполненность, пускай и на такой небольшой срок.       Он запрокидывает голову назад, выдыхая дым. Серое облачко вздымается над ним, разбавляя бескрайнюю синеву ночного неба, тихо разделявшую его безрадостную участь. Словно он, осознав свою ненужность в этом мире, приблизился к чему-то… более масштабному, слился с природой, чувствуя каждое дуновение ветерка, как если бы он сам был взмываемым его хаотичными порывами кленовым листом.       Сзади слышатся шаги и мост освещается люмосом. Антонин раздраженно тянет носом воздух и бросает сигарету вниз, тут же растаптывая ее подошвой. — Антонин Долохов? — слышится голос какого-то самоуверенного сопляка.       Долохов морщится, как от зубной боли и поднимает руки вверх, словно готовясь быть арестованным. Авроры. Очередной геморрой.       Он с ироничной улыбкой оборачивается к юнцу, все еще держа руки поднятыми и подмечая всю серьезность, написанную на лице министерского щенка. И значок на его груди. Рядом с ним стоит второй, покрепче и коренастее, но тоже не вызывающий опасений. Оскал Долохова кривит вбок, а давно потухшие глаза щурятся в насмешливом выражении.       Его практически бьет дрожь от того, как близко была смерть и как неудачно сложились обстоятельства. Хорошо, сегодня он еще побудет личным Цербером Повелителя смерти и заставит этих недоносков биться в агонии. А завтра... завтра, возможно, повесится на своем единственном галстуке.       Персональный палач Темного Лорда вскидывает волшебную палочку и последний раз утопает во вспышках проклятий.