smother me with kisses for your murder

Грубая ткань конверсов, запылённых битумным прахом, врезается в голеностопный сустав, на котором ожог от сигареты тлеет-гниёт, заражает кости абсцессом. Тайлер замотает его слюнной нитью и пошлёт Гарольдов Шипманов из Википедии, не гнушающихся стращать раком-ампутацией-смертью, отхаркивая пластичные термины на макушки меланхоликов-ипохондриков. Изношенная ветровка — цвета полиняли-потёрлись — гремит стекольной крошкой, рождённой солнечными лучами и вялыми слезами; сжирает ветер быстрее, чем Тайлер успеет набить им футболку, прокричав растормаживающую кричалку, — в духе Билла Денбро, сражавшегося со злом из детских шкафов, страхов и снов. Тайлер со злом смешается, отведает ужас, вылетающий с криками женщин-девчонок, — они дрожат-извиваются, словно чёрные черви, пожравшие душу из цербера, — дьявол расторгнет сделку, порвёт сухожилия разгибателей. Треснутая подошва цепляется за наждачку разъёбанного скейта — почти как отцовские подзатыльники, тянущие визгливые пальцы к тайлеровским вихрам; в них застряла майская вишня, сотрясение мозга и медовая кровь, бурыми разводами засыхающая на джинсах из Costco. У Тайлера в венах — изуверский ихор, в ладонях — дрочка на измученных военнопленных и челюсти, разбитые молотками, в голове — соседская дрянь из скорбного дома, прижигающая порезы раскалённым лезвием. Джерико стонет под садизмом оранжевых прорезиненных колёс — Тайлер, скольких птиц-кошечек-собачек ты растянул по тоскливому асфальту, забил камнями-палками? Тайлер чешет воспалённый шрам на руке, оставленный нервными ногтями, бьёт ногой по дороге — золото не сыпется из-под пяток, одни лишь обглоданные кости падают из ушей. Тайлер не вспомнит. Тайлер ведёт подсчёт драным животам, грязным коленкам и синякам на лицах мальчишек, боящихся сложить кулаки в острое оригами, проткнуть им левое лёгкое. Правое Тайлер выкурил-вынюхал вместе с дорожками фена и Уокером-размазнёй. Щенки-котята-птички не переливаются-блестят цифрами, остаются лежать на холодной земле, облезлой шерстью кормят падальщиков. Зубы, немеющие от предвкушения, цепляются за иссохшие губы, как банки сгущёнок — за детские языки, не успевшие ещё изогнуться, диким пжласта не надо располосовать малиновые — от удовольствия-жара — щёки. Скейт дребезжит-щёлкает — уёбищные подшипники, — Тайлер подрагивает, словно в припадке, кривым резцом случайно прикусывает десну; траурный дом похож на зрачок, расширившийся от дури-любви-адреналина. Соседская дрянь — кофе 3 в 1 и ржавый прут меж лопаток. Если перемешать китайскими палочками, которые Тайлер вонзает в трещины рёбер, получится что-нибудь вроде чистой альфы, выжигателем плавящей черепную коробку. Пластмассовый венок ко дню благодарения пропитался пылью, тёплой пыльцой и засушливостью. Тайлер чихает, спрыгивая на дорожку, срывает корочку с комариного укуса. От траурного дома дует — плесневелым дыханием мёртвых женщин-девчонок — подожёнными волосами-покойниками, стальной смертью и семейными ужинами. От тайлеровского — запустением, клубничными руками и отцовской усталостью, тусующейся с новым трупом. Газовая зажигалка давит-жмёт на свежий разрез артерии. Тайлер врывается мизинцами в волосы, обласканные августовским светом, прижимает деревянную рукоять к животу. Когда-то им собирали росу с пожухлой травы и флуоресцентное сияние звёзд, сейчас — мокрые шеи и липкую ложь. Тайлер замирает с согнутой в костлявой коленке ногой, пялится на погребальный дом. Странно, что он не пропитан кислотой, разъедающей обувь из аутлетов, и отщепенством-мизантропией; лишь окутан плотным туманом и притягивающей-манящей мрачностью. Тайлер чувствует себя соплёй-мелюзгой, скачущей к тачке с левыми номерами, забывая о не говори с незнакомцами, милый. С шелушащегося подбородка на крыльцо сыпется дохлая кожа. Тайлер тоже дохлый, потный, ветхий. И хныкающий, давящийся мокротой, как жертвы изнасилований — воспоминаниями. Хорошо, что у Тайлера в башке — соседская дрянь из скорбного дома, а не опилки прошлого, вылетающие из материнской могилы. Из-под порога тянет холодом, сыростью и неизвестностью; Тайлер сжимается, подбородком царапает ладони с притворством навечно въевшимся, зудящим под взглядом каркаса, оставшегося вместо урода-страдальца. Ожог от сигареты извивается-корчится, всё же начинает превращаться в приманку для рощеников и жгучих клевцев. Тайлер — в магнит для мщения и неземных увлечений, камешков, отправленных не экспресс почтой, а рогаткой Пагзли и асфиксического шока. Вздох решительности больно бьёт по сокращающимся бронхам; Тайлер скулит, разбитым лбом прижимается к сожалению, некрепко цепляясь за сгорбленную ручку. Хлопком двери распарывает запах сгоревших пальцев, возрождений и домашних завтраков на маленьких мокриц, живущих в кухне со сколотой плиткой. Нужно прополоскать нож и, может быть, рот. Где-то около печени крутится, смеётся, изнывает правило-заповедь — не трогать брата угольной скверны. Тайлер, блять, х о ч е т потрогать, — узнать, сколько фаланг Уэнсдей сможет перебить молотком за раз. Грязные кеды отлетают к скошенной стене, словно бабочки, бегущие от сачков; скейтборд пробивает разложившийся пол, откатывается под шатающуюся лестницу. Взбираться по ней — участвовать в гонке с обрубками вместо конечностей. Тайлер чередует расколотые виски с карамельным торжеством. В этот раз по глотке мажет лиловая сладость. Скоро её заменит горечь спелых синяков, серость перезревших укусов и резкость недозревших увечий. Тайлер чувствует, как замшелая обитель кромсает-пережёвывает его окоченевшее тело, сплёвывает нитки, вылезающие из болотной рубашки, быстро проглывает бабочку, захороненную под резинкой штанов. Дряхлые носки скребут цвёлый ковёр, комната шуршит чистотой; Тайлер мог бы набить её внутренности фотографиями гангрены, недоношенных младенцев и обломков эпилептических языков — вместо плакатов, блёсток и объёмных наклеек, но не стал. Оставил пристанище для Уэнсдей, как родители — лучшее место на полке под награды младших детей. Волосы напились-насытились потом, летними дождями и желаниями, загаданными на зеркальное время; повисли омертвелыми струнами, — соседская дрянь сыграет на них без смычка, переберёт пальцами, выбирая самые лучшие, — Тайлера потом ёбнет пневмонией-плевритом-смертью. Из крана, заляпанного зубной пастой, брызжет ржавая вода, рассекает руки. Тайлер трёт их с мылом до лопнувшего эпидермиса, таращится на иллюзорные красные струи, синим полотенцем перемалывает костяшки. Невзначай вспоминается: кровь плохо отмывается от металла. Счастье, что Тайлер металлом лишь разгоняет сонмище собственных вен. Насильникам больше подходит удушение. А соседской дряни, пожалуй, больше подходит повешение. Тайлер прячет нож, пахнущий мылом с черникой, под матрацом, чуть не роняя его на себя, — просто для прикола; с подоконника наугад вытягивает «Двойника». Забавно. Из-под белых пластырей, криво налепленных поверх укусов-царапин, разползаются разводы зелёнки; подобно узорам тай-дай на шмотках, которые Тайлер срывал вместе с плотью, оставлял преть в самодельных могилах. На голове хрустит целофанновый пакет — прострация, вяжущая нёбо и выбивающая моляры. Тайлер выблёвывает её лакрицей, прислушиваясь к визгу звонка. Слишком похоже на безумный смех, рождавшийся в желудке, когда Тайлер пожирал-обсасывал хрипы Энид, слизывал яркие тени с век. Хоть бы не ёбнуться со ступенек. Тайлер рассматривает голые стены коридора, собирая на носки шерсть, пух и карамельки, выпавшие из карманов. Млеет: карамельное торжество снова сглаживает складки трахеи. Парадоксально. — Мне нужен твой топор. Уэнсдей гремит каблуками, косичками и пустынной яростью. Из-за Энид, наверное. Тайлер вибрирует, трепет угол отклеивающихся обоев, заглядывая Уэнсдей в глаза, — угольки никогда не гаснущего костра, взлелеянного для самосожжения. — Может хочешь, не знаю, сказать «привет»? — срывает кожу со скулы, оголяет всё мерзкое-тёмное, бьющее током. — Где топор? — В шкафу. Уэнсдей растворяется в утробе дома с оглушающим шипением, — как таблетка в запотевшем стакане после ежевично-приторного прихода. Наверное, бездушные поцелуи ощущаются почти также, очаровательно взрываются — словно шипучки — маниакальной жаждой, сопливой эйфорией и болезненным отходняком в носоглотке. Тайлер скоро утонет в этой ёбаной гипергликемии, разрывая стежки на зашитых бёдрах и капая бензином в склеры. Очень глупо и безнадёжно. Уэнсдей шелестит раздвижными дверьми, пока Тайлер захлёбывается в конфетном триумфе, ударяясь ободранными локтями о стены-перила. Чудовищно: ни одного падения. — Останешься хоть? Я скачал мультфильмы, — слова вылетают птицами, клюющими мясную бахрому своих крыльев. — Это настолько мерзко, что я не могу не согласиться, — Уэнсдей гладит рукоятку секиры, облизывает высеченное «Custodisco il tuo cuore». Тайлер нашаривает ноутбук под завалом из пледов, подушек и смеющихся тайн. Когда-нибудь они вылезут и раскроят отцовское лицо. Ему придётся прозреть. Быстро и не без боли. Может, соседская дрянь поможет ему ослепнуть. Если, конечно, выживет. Кровать трещит раздолбанными досками, кусает подростковые ноги, облепленные бликами карминнового дня и мошкарой, проникающей через приоткрытое окно. Рядом с Уэнсдей жарко-хорошо-изумительно. Заскулишь, как сучка из порно, сдирая ладонями кипячённую пену. Тайлер щёлкает-долбит по клавиатуре, поглядывает на Уэнсдей, улыбается и почти забывает о сумасшедшем голоде, поющем в желудочках сердца. Хочется целоваться. А ещё: долго и методично отрывать клюквенные странгуляционные борозды с небесно-голубых ключиц. Тайлер, кажется, их вывихнул. Жаль: не получится свернуться железной пружиной на кенотафе, который Тайлер обязательно соорудит где-нибудь на заднем дворе, ведь соседская дрянь — чёртов психоделический экстаз, хрустящий в лунках на внутренних сторонах щёк. Позволить ему исчезнуть после смерти — значит совершить маленькое кощунство. Уэнсдей кисло корчится, отворачиваясь от экрана. Изуродованная Энид, которую она могла бы найти в лесу, понравится ей больше. Может, Тайлер даже одолжит свою лопату, сжимая-раздавливая животные спазмы. Поцелуй с Уэнсдей получается эфемерным и сюрреалистичным, потому что носы-лбы-зубы сплетаются вместе, стукаясь друг об друга. И шипучки действительно лопаются, маленькими осколками вылетают наружу, щипают-грызут острые плечи Тайлера. С живыми — сложнее, но приятнее. Когда нож прикусывает большой палец, Уэнсдей выцветшими словами цапает ушные раковины, спрашивает об Энид. Отрезанные веки улетают на пол весёлыми мотыльками, артериальная кровь стреляет в недавно выбеленный потолок. Всё же, соседской дряни не подходит повешение. Совсем. А Тайлер, пожалуй, уже не насильник. Разложившийся пол ревёт, хватает Тайлера за лодыжки, забирает назад карамельки, выпавшие из карманов, пух и шерсть — плата за брусничные лужи. Тайлер замечает привкус расколотых висков только на середине лестницы, взбираться по которой — участвовать в гонке с обрубками вместо конечностей. Хруст позвоночников, переломившихся одновременно, выбивает стёкла скорбного дома. Птицы, заглатывающие мясную бахрому своих крыльев, наверняка украдут глаза, два из которых залиты кровью, и два из которых вылиты из стекла. А отец всё-таки не ослепнет.