Sequestrum

      — Зачем ты вообще сюда полез? — в пустоту спрашивает Макс, больше по инерции. У Леонидова закатываются глаза, но это не его осознанное действие, а результат некоторых приложенных Максимовым усилий. Какая разница. Бить Лёшу по голове не стоило. Может быть, а может быть, и нет. Макс не успел тогда подумать. Потому что у него здесь сраный склад, на который нет никакого разрешения. Как и сейфа, в котором, по закону, должны лежать все стволы, как в личном, мать его, Форт-Ноксе. Изолированном от внешнего мира для всех, кроме, собственно, владельца. Макс не пил уже четыре дня, вообще ни капли. А в абстиненции он совсем не приятный товарищ, нечто, в основном желающее сварить в котле окружающих людей, мучающееся от ломки. Он и так планировал предать все свои вновь приобретенные принципы и предаться губительным страстям. Нажраться, короче говоря. А тут Леонидов. При нём Макс не рискнул даже что-то в кружку себе наливать, донесёт же Лене. Это он в свои дни трезвости тихий, а пьяный Макс — то ещё быдло. Макс действительно сейчас не может вспомнить, что Леонидов от него хотел, половину его слов Максимов пропустил мимо ушей, на другую половину что-то там бурчал в ответ. Опять-таки, теперь без разницы. А потом поднял глаза и увидел, что Леонидова за столом нет. И в квартире стало подозрительно тихо. Макс понял, где Лёша, только когда услышал скрип пола в потайной комнате, лаги там были старые и кое-где поскрипывали. Повернуться Лёша успел, но блокировать удар или хотя бы достать пистолет — нет. Максимов ударил его даже не кулаком, тяжёлой статуэткой, одной из трёх обезьян, который «ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу». Жаль, там не было обезьянки «не лезу без спроса туда, куда не надо». Макс жалеет, что полностью трезв сейчас, ещё и мучается синдромом отмены. Был бы бухой — и всю ситуацию можно было бы списать на это. Но он не был пьян, когда замахивался. И когда ударил, тоже не был. И когда Леонидов упал — и, кажется, ещё сломал нос, — тоже. Макс стоит и смотрит, как под лёшиной головой натекает небольшая кровавая лужа из раны на его лбу.       — Зачем ты вообще сюда полез… Самое главное, как Леонидов смог попасть в оружейную, вход в комнату открывается при помощи фальш-панели, спрятанной за одной из книг, Макс сам иной раз с первого раза не может открыть дверь, а Лёша, молодец в огромных кавычках, вот так взял и сделал. Макс весь мокрый, слегка дрожащий, цветом лица больше всего напоминающий сеньора Помидора — давление шкалит. Отходняк у него на этот раз тяжёлый, но грядущая работа однозначно того стоит, и платят хорошо. Макс перешагивает через Леонидова, пинком убирая лёшину руку со своего пути. В голове у него такая муть, что он даже не может сказать, как долго Леонидов мог здесь находиться. Здесь — это потайная комната Максимова, не так давно — смотря, по каким меркам, конечно, — была превращена в оружейную. Здесь больше полусотни стволов: от пистолетов — начиная со стандартного Макарова и заканчивая переделанным Кольтом сорок пятого калибра, до штурмовых винтовок M240 и M60 и прекрасными снайперскими Ремингтоном и Барретом различных модификаций. Несколько подствольных гранатомётов и пара полок всего того, что необходимо для работы с этим добром. Макс от этой «коллекции», если можно так сказать, первое время был в восторге, чуть ли кипятком не ссал. Потом эйфория улеглась, а вместе с ней, похоже, и осторожность. Бессознательный Леонидов на полу — самое явное тому свидетельство. Макс как-то отстранённо замечает, что, даже если не брать во внимание разбитую голову, Лёша в целом выглядит хреново. Они последний раз виделись на следующий день после поимки Бутона, гибели Краснова и вот этого всего. Макса заставили всё-таки дать показания по делу Жарова. Леонидов тоже там был, вместе с собакой, которая от него не отходила. Максимов не удивился, чего ещё ждать от животного, которое сбежало от Макса через пару дней беготни по улицам. Нет, так-то они квиты: Макс ему обработал рану от пули, Пёс — а кличка так и приросла, — пару раз спас Максову задницу. В целом ощущения так себе, конечно: и жена и собака ушли к человеку, с которым, кстати-то, Макс какое-то время не только работал, но ещё и жил и даже трахался. Нехорошая закономерность, как ни крути…       — Пришёл на мою голову, — вздыхает Макс, вынырнув из своих мыслей. Выключает его только в путь, выпить хочется ещё больше. Понятно, что «пью только по чётным» и всё, что он там наговорил — одна большая ложь. Сначала пил, много, потом, как стала появляться работа, нажирался, но так, чтобы вовремя проспаться и руки меньше тряслись. Они всё равно трясутся, тремора почему-то не было, только когда он Леонидова избил на том крыльце, вон, синяки ещё до конца не прошли. Для Максимова это дико, сам не знает, из-за чего. Хотя чего тут не знать: и учились они вместе, и в армии потом в одном отряде были, и работали бок о бок какое-то время. Что уж говорить об одной на двоих квартире и постели. Макс склоняется над Лёшей, нащупывает пульс на сонной артерии: наполнение не очень, но оно понятно, крови много потерял. Максу самому не один десяток раз разбивали голову, он прекрасно знает, что такие раны очень сильно кровят (а ещё надеется, что Леонидов как-то переживет этот момент). Потому что Максимову после такого иногда и приходилось переливать эту самую кровь. Он помнит, слишком хорошо, те дни в больнице, когда первоначально его гемоглобин был шестьдесят девять.       — И что мне с тобой делать? — тоскливо спрашивает Макс. Леонидов ожидаемо не отвечает, не реагирует даже на обшаривающего его карманы Максимова. Макс забирает у него служебный пистолет, предварительно убедившись, что тот заряжен. На поясе у Лёши его же наручники и рация, видимо, с какого-то выезда приехал. Рацию Макс не трогает, всё равно выключена, а вот руки Леонидову сковывает за спиной и перетаскивает из оружейки в большую комнату, оставляя длинный кровавый след. Мышцы у Максимова горят от такой нагрузки, Лёша совсем не дюймовочка, чтобы вот так его таскать. Макс сгружает его возле дивана, силясь отдышаться. Сердце колотится где-то в горле. Леонидов всё ещё без сознания, рана на его голове продолжает кровоточить. Макс тяжело отползает к кухонному острову, лезет в ящик за таблетками, и, только взяв в руки две маленькие белые капсулы и стакан с водой, понимает, что испачкан в крови, полкухни перемазал. Прекрасное начало вечера: на часах семь двадцать, Макс чувствует себя едва ли не умирающим, что на самом деле, конечно же, не так; у него в гостиной лежит его бывший — друг — в отключке и с разбитой головой, нашедший Максов оружейный схрон, естественно, незаконный. Максимов оставляет дверь в ванную открытой, одним глазом посматривая за большой комнатой, и сначала отмывает от крови себя — кофта ожидаемо идёт на тряпки, — а потом квартиру. Багровая лужа на полу оружейной успела подсохнуть, но Макс щедро поливает её «белизной» и дело идёт. Когда последние алые капли на кухонном столе остаются на тряпке, а гипотензивные таблетки наконец-то начинают действовать, Макс оборачивается на копошение за спиной. Леонидов медленно приходит в себя, с трудом разлепляя глаза: ресницы левого слиплись от крови. Резко пытается сесть, но это явно чересчур для него. Леонидов со стоном падает вперёд, в последний момент подставив плечо, чтобы снова не приложиться носом. Неловко ворочается. Садится, наконец, упираясь затылком в боковую секцию дивана, и долго моргает, не в силах ни на чём сфокусироваться.       — Лёш? — негромко зовёт Макс. Леонидов не сразу, но поднимает глаза, и вроде бы даже собирается что-то сказать, но в последний момент отворачивает голову и его рвёт кровью, выворачивает чуть ли не наизнанку, оставляя долго кашлять в попытке выблевать внутренности.       — Полы сам потом мыть будешь, — предупреждает Макс.       — Ты сейчас серьезно? — хрипло спрашивает Леонидов. По подбородку у него стекает вязкая алая слюна, которую он даже вытереть не может из-за скованных рук.       — Абсолютно. Я только всё оттёр, — Макс показывает зажатую в руке грязную тряпку.       — Зачем наручники? — Лёша неловко шевелит неудобно сцепленными за спиной руками.       — Помнишь, что случилось? — пыталиво спрашивает Макс. Леонидов явно готов соврать ему, но быстрый взгляд в сторону потайной комнаты говорит Максу всё.       — По-омнишь, значит, — хмыкает Макс.— Не могу я тебя отпустить, ты же сюда армию приведешь. Я же не стрельбу собираюсь устроить или, там, магазины грабить. Исключительно в целях самообороны.       — У тебя есть хотя бы одно разрешение на владение оружием? — голос у Леонидова чуть гнусавый из-за сломанного носа, говорит он с паузами, хватая ртом воздух.       — Опять бумажки, — Макс закатывает глаза. — Скучный ты человек, Леонидов. Зато сразу видно — кабинетный работник.       — А ты в наёмники подался? Зачем тебе снайперская винтовка?       — Так, это, на птиц охотиться, — Макс делает максимально невинное лицо.       — На куропаток? — прищуривается Леонидов. — Или фазанов? Даже на Фазана, да?       — Нехороший ты человек, Леонидов, сам меня вынуждаешь, притворно вздыхает Макс. Потому что да, Фазан — его рук дело, владелец автопроката, помешавший одному влиятельному человеку.       — Или, что на крови поклянёшься, что меня не сдашь? — Макс даже хмыкает собственной шутке.       — Могу, — кивает Леонидов, болезненно жмурясь.       — Ну, вот тут уже проблема. Твои клятвы ничего не стоят, понимаешь? — тянет Макс, даже наслаждаясь изменившимся выражением лёшиного лица. Приятно лишний раз назвать его предателем, кто бы знал.       — Ну, убьёшь ты меня, и что дальше? Завернёшь в ковёр и в кузове своего трактора оставишь? Макс качает головой, словно удивляясь глупости Леонидова, но на самом деле просто думает, хотя думать надо было тогда, когда он ударил Лёшу медной обезьяной.       — Посиди пока, — говорит он так, словно у Леонидова есть другие варианты. В любом случае Лёша на Макса даже не смотрит, взгляд у него мутный от боли, расфокусированный, так что Максимов без опаски оставляет его и уходит к большому окну. Подумать. Вариантов нет, Макс это знает. Леонидов — тоже. Лёша слишком много успел увидеть, и никаких шансов, что он промолчит, чересчур он правильный. Максимов, может быть, и не образчик чести и достоинства, но зато у него есть пистолет с прекрасным глушителем, за четыре сотни не-рублей брал, и даже не долларов, ещё дороже. Леонидов давно уже висит в архивных заказах, это те, которые немедленного исполнения не требуют, но заказчика порадуют и даже на вознаграждение очень даже повлияют. Максимов тоже в тех заказах был, а потом, как деньги появились, договорился, чтобы из всех списков его убрали. Жить стало как-то спокойнее. Меланхолично думает, что надо достать рулон плёнки, чтобы не отмывать потом комнату от разлетевшихся мозгов. Убить Леонидова сейчас и отвезти тело на Гоголевскую, к Яше по кличке Вратарь и таксидермисту по призванию. Или это хобби у него, как это сейчас модно называть. Только кто-то зверей и птиц в чучела превращает, а Яша — ментов. И заказ на Леонидова он как раз таки вешал. Из-за этих вязких мыслей Макс слишком поздно понимает — снова! — что за спиной стало подозрительно тихо. Резко оборачивается, чтобы увидеть прямо перед собой залитого кровью Леонидова, у которого браслеты сломанных ровно посередине наручников зажаты в кулаке наподобие кастета. И это импровизированное оружие впечатывается Максу сначала в челюсть, потом — под подбородок. Отключается Макс, не успев, кажется, даже коснуться пола. Ненадолго, он к таким вещам привычный, но даже этого времени хватает, чтобы Леонидов нашёл в закромах у Максимова хорошие наручники вместо своих сломанных. Макс приходит в себя уже возле батареи — Леонидов решил работать по классике, не экспериментируя. И даже добавляет Максу под дых, как только тот пытается ударить наклонившегося к нему Лёшу лбом в лицо.       — Ах ты ж х… Хитрый, — стонет Макс, корчась. Языком ощупывает зубы и выплёвывает один из моляров. Гадство. Леонидов на эту сентенцию никак не реагирует, убеждается, что руки Максимова достаточно хорошо зафиксированы. Чисто теоретически Максимов может вырвать стояк, залить здесь всё кипятком и уйти через окно, но на практике такое бывает только в фильмах про супергероев. Батарея приятно тёплая, и сейчас это чуть ли не единственный плюс — у Макса, на самом деле, есть ещё один, это отметка в его медицинской карте о его алкогольном гепатите, с чем Максимов не делает ничего, но тем временем склеры его глаз и кожа становятся ещё чуть более жёлтыми. Леонидов мог это заметить, пока тащил к батарее, но ему хватает других проблем: все эти активные действия отнимают у него последние силы, и он оседает на пол в метре от Макса, мертвенно бледный и слегка дрожащий.       — Тяжело тебе? — со смешком спрашивает Макс, стараясь при этом поменьше двигать челюстью.       — Да пошёл ты, — отмахивается Леонидов. Дышит при этом, как паровоз. Макс наблюдает за тем, как Лёша осознаёт, что в хоть сколько-нибудь вертикальном положении он едва-едва может оставаться в сознании, поэтому сползает на холодный паркет. При этом из его руки выпадает телефон. Непростительно близко к ноге Макса, который не может ни воспользоваться такой возможностью. И пинком отшвыривает телефон к книжным полкам.       — Сука, — выплёвывает Лёша вместе с очередным сгустком крови.       — Какой есть, уж извиняйте, — скалится Максимов. Если бы у Леонидова были силы, он бы его точно ушатал, Макс в этом уверен. Будь он в квартире один, Максимов уверен, за телефоном полз бы, не стал бы вставать, но из-за наличия Макса решает так не унижаться и, пошатываясь, идёт к шкафам, по которым едва ли не падает вниз, непослушной рукой нашаривая рядом мобильник.       — Леонидов, — говорит он в трубку. — Наряд в квартиру Макса, немедленно. Нет, скорая не нужна, лучше криминалистов. Разговор Макс почти не слушает, до него постепенно начинает доходить, что это конец. И никакое раскрытие дела Жарова его не спасёт. Навесят и новое, и старое, всплывёт наёмничество, и из-за решётки он выйдет в лучшем случае никогда.       — Обставил меня и рад, да? — внезапно даже для себя рычит Макс. Откуда силы кусаться-то взялись, он сам не понимает, но пока ещё хочется побарахтаться. — Раз в жизни получилось, поздравляю. Леонидов сидит, уронив голову на сложенные на коленях руки, и совсем не реагирует на попытки Макса язвить, хотя, видит бог, он очень-очень старается. Следом за опергруппой в квартиру входит Леонов, нагруженный рабочим чемоданчиком и бумагами. Округляет глаза, увидев Макса, но съёжившийся на полу, окровавленный Леонидов достоин большего внимания.       — Сейчас Лена приедет, — извиняющимся тоном предупреждает Вахтанг. Лёша только кивает в ответ и просит у Леонова чистый платок. Криминалист — один в лице Вахтанга, — приступает к работе, но не проходит и десяти минут, как в подъезде слышится шумный цокот когтей, и в квартиру влетает Пёс. Сначала бросается к Леонидову, тычется носом ему в лицо, перемазывая кровью шерсть на морде, а потом понимает, что комнате, кроме хозяина, есть кто-то ещё. Макс впервые видит — и чувствует — как служебной собаке срывает тормоза. То есть он краем уха слышал, как кто-то говорил, может быть даже сама Лена, что Пёс защищает Леонидова так, как в своё время Жарова. Вцепившийся в него Пёс — самое точное подтверждение.       — Пёс, фу! — кричит Леонидов, и собака отваливается от Макса, словно спелое яблоко.       — Лёша! — она ахает, увидев мужа. — Что произошло?       — Максимов?! — вскрикивает она. — Вы чем здесь занимались? Опять дрались?       — Тише, Леночка, успокойся, — Лёша морщится от громкого голоса жены. Макс позволяет себе не слушать пересказ всего произошедшего за этот вечер в исполнении Леонидова. Зная Лёшу — а Макс знает, — тот нигде не соврёт и ничего не утаит, издержки очень хорошей памяти. Лена слушает молча, что удивительно, только лишь шокировано качает головой на некоторых моментах и круглыми глазами смотрит на Макса. Максимов в ответ не смотрит, видеть её разочарование — больно. Ещё больнее смотреть, как от Лёши не отходит собака, Пёс вьётся рядом, смотрит беспокойно, не забывая, однако, следить за Максом. Куда денешься с подводной лодки. Лёша, забывшись, видимо, отнимает от головы платок, вырывая из Лены тяжёлый вздох. Рана всё-таки очень неприятная.       — Скорая не нужна, да? — в её голосе неприкрытая тревога смешивается с легким сарказмом, но это просто Лена и её стиль общения, Жаров разговаривал примерно так же.       — Да всё хорошо, Леночка, царапина, — пытается отмахнуться Лёша, хотя с таким количеством крови на его лице — и ещё то, что встать он не может, — сделать это довольно трудно.       — Голова сильно болит? Тошнит? — продолжает выспрашивать Лена. Леонидов, судя по взгляду, и рад бы соврать, но у него буквально всё на лице написано. Лена просит одного из своих подчиненных принести аптечку из служебной машины. Леонидов пытается возражать, но под свирепым взглядом Жаровой — и своим лбом, с которого продолжает капать на пол, — послушно затыкается. Леонидов его как-то удачно приложил, челюсть отзывается болью на малейшее движение и сильно отекла справа, у Макса пульсирует половина лица. Синяк будет знатным, но крови нет.       — Лена, взгляни, пожалуйста, — просит Вахтанг. Лена знает про потайную комнату, не может ни знать, они же тут вместе жили, но в период своего замужества Макс предпочитал складировать там вещи отца, не помещающиеся в шкафах и на многочисленных полках.       — Господи, Макс, зачем тебе столько оружия? У Макса напрашивается только один вариант ответа «чтобы ты спросила», но своё незавидное положение он видит и предпочитает промолчать.       — То есть раньше этого не было? — удивлённо спрашивает Леонов с круглыми от удивления глазами.       — Нет, конечно, нет, — качает головой Лена. — Макс хранил там книги, бумаги, какие-то вещи своего отца.       — А он в наёмники пошёл, — отзывается Лёша, пока Вахтанг вместо Лены заканчивает бинтовать ему голову. — Мы-то гадали, как он на жизнь зарабатывает. А он, оказывается, не только пил.       — Я успел там слегка покопаться, пока Макс меня не вырубил. Много всего интересного.       — Я думаю, мы найдём ещё больше, — Лена качает головой. — Как же так, Максимов? Макс молчит, не поднимая глаз. Бородатый — или усатый? — капитан разговаривает с кем-то по рации и возвращается к ним.        — В наркушку, на освидетельствование, сначала поедем, потом уже всё остальное. Посмотрим, сколько в тебе промилле.       — Не по закону, начальник, — Макс продолжает строить клоуна, а то ведь кто, если не он. Жить станет скучно, а Гнездилов, как назло, не приехал.       — А стволы хранить развешанными, как на елке, по закону? А голову Леонидову проломить? — набрасывается на него Вахтанг. Ещё чуть-чуть, кажется, и Макса приложит чем-нибудь тяжелым, той же обезьяной.       — Ну, допустим, не проломить. Это была необходимая самооборона.       — Это ты бабушке своей расскажешь, какая у тебя там была самооборона, — усмехается капитан. — Вон, следов сколько оставил, Леонов устанет собирать. Хренова обезьяна! Макс только теперь понимает, что он забыл! Статуэтка так и осталась стоять на книжной полке, куда Максимов её вернул сразу после того, как вырубил Леонидова. Естественно, всё ещё окровавленная, с отпечатками пальцев и вот этим всем. Штирлиц не просто был близок к провалу, а провалился по всем фронтам. Макс со своего места не видит, но на сто процентов уверен, что обезьяну Вахтанг уже отснял как самую важную улику.       — А я? — негромко спрашивает Лёша. Максу почти физически больно смотреть, как бережно Лена гладит его по щеке. И как Леонидов чуть ли не ластится к её руке, окровавленный и жалкий. Впрочем, кто из них жалкий, Леонидова не ждёт вероятная тюрьма, в отличие от Макса.       — А ты поедешь в нейрохирургию, мой хороший, это всё надо зашивать.       — Ему всё равно придется дать показания, — напоминает Вахтанг: камера на шее, блокнот в руках, и он уже несколько страниц исписал.       — Я попрошу, чтобы его не трогали хотя бы до утра, — предлагает капитан, возглавляющий опергруппу. — Думаю, на это начальство согласится.       — Я не лягу в больницу, — тоном, не терпящим возражений, предупреждает Лёша. — Нет, Лена, исключено. Зашьют, и хватит, напишу отказ от госпитализации. Я хочу присутствовать на допросе. Лена собирается что-то сказать в ответ, но в последний момент передумывает — Лёша даже из-под повязки смотрит почти свирепо, несмотря на боль и усталость.       — Мы поедем в отдел, — говорит капитан. — Уводите, — приказывает он своим парням, указывая на Макса. Два старлея, на вид только после Академии, почти грубо вытаскивают Макса из квартиры, чуть ли не пинками заставляя спускаться по лестнице. Но держат крепко, Максимов пару раз пытается рыпнуться, но несколько тяжёлых ударов заставляют прекратить попытки. Капитан садится рядом с водителем, расстёгивает жаркую форменную куртку.       — Трогай, — приказывает он. Машина старая, заводится не с первого раза, явно техники давно не смотрели. Со двора они выползают на проспект, который вечером превращается в ад на земле. Старлей возле Макса смотрит на телефоне дорожную карту и показывает начальству — всё ярко-красное, пробки восьмибалльные.       — Давай в объезд что ли. Иначе до ночи не доедем, — морщится капитан. Макс лучше всех здесь присутствующих знает, что объезжать вечерние дороги — то ещё удовольствие, и это надолго. Переживать о своей грядущей и явно печальной судьбе сил тоже нет, да и голова болит с новой силой, так что Максимов откидывается на сиденье и пытается дремать. Дорога ему в любом случае знакома, но вот, когда они съезжают под мост, и капитан неотрывно смотрит вперёд, чтобы потом приказать:       — Ну-ка притормози, — и Макс выныривает из дрёмы, как от толчка. Машина останавливается, но молодые офицеры не успевают даже ничего спросить. Капитан сначала бьёт водителя головой об руль, а потом трижды стреляет в парня, ехавшего рядом с Максом. Старлей кучей падает на Максимова, заливая салон своей кровью, а капитан двумя выстрелами добивает водителя. Дотягивается через него до двери и выталкивает тело наружу.       — Ну, привет, Максимов, — кривовато улыбается он. — Заварил ты кашу, конечно. Макс ошалело смотрит на него. Это чужак. Может быть, он и мент, но не их, не их отделения, хотя, по ощущениям, и города. Понятно, почему в квартире он отмалчивался, и основную работу делали другие парни. Был бы Леонидов чуть поздоровее и не мучился разбитой башкой, точно заметил бы.       — Вытащить поможешь или так и будешь стоять? — говорит капитан и тянется через коробку передач, расстёгивая на Максе наручники. Тот так шокирован произошедшим, что почти на это не реагирует, пока его за рукав не вытаскивают из машины и заставляют помогать. Вдвоём они перетаскивают убитых метра на три от дороги, за поваленное дерево. Да, их, скорее всего, быстро найдут, но из машины тела не просматриваются.       — Всё, хорош, — командует капитан, когда трупы скрываются под густой кроной упавшей ивы, а он вместе с Максимовым возвращается к машине. — Всё, что в кровище, снимай теперь.       — Мне тут в трусах плясать? — язвит Макс, но только потому, что ситуация располагает нервничать. Капитан швыряет ему в руки простой чёрный рюкзак, доверху чем-то набитый.       — Переодевайся, только быстрее.       В рюкзаке одежный свёрток из джинсов, серой футболки, кофты с замком, простой чёрной кепки и туго свёрнутой куртки. На дне рюкзака завёрнуты в бумажный пакет хорошие ботинки. Макс, дурак дураком, прыгает на одной ноге, с трудом влезая в джинсы, и успевает продрогнуть, переодевая верх. Капитан тем временем уходит переодеваться вперёд машины, сбрасывая полицейскую форму на капот. Макс особо не смотрит, торопливо шнуруя новые ботинки. В другом отделе рюкзака Макс находит Браунинг, полностью заряженный и как будто только из магазина, новенький и почти что не пристрелянный.       — Что за нахрен вообще? — не выдерживает Макс, когда переодевшийся капитан забирает у него старую одежду. — Ты вообще кто, дядь?       — Серёгу Сотника знаешь? Погоняло у него Лихач, — спрашивает капитан, как будто не услышав вопрос.       — Может быть, и знаю, — нехотя бросает Макс. — Дальше что?       — Он тебе шлёт привет, с подписями и печатями. Соскучился братик по тебе, увидеть захотел. Видишь, как вовремя. Это да, это конечно, вовремя так вовремя, брат умеет решать дела даже за несколько сотен километров от себя. Как будто знал, что Леонидов придёт к Максу и найдёт все стволы. Хотя… Это же Серёга, мог и знать, с него станется.       — Меня, кстати, Егор зовут, — представляется теперь уже не капитан, отклеивающий свои фальшивые, оказывается, усы и бороду.       — Япона мать… — Макс усилием воли давит в себе желание отшатнуться. — Сука, ты же…       — Да-да, — Егор закатывает глаза, а потом смотрит на Макса тем же до боли знакомым взглядом, какой Максимов видит — видел — чуть ли не каждый день в Академии, а потом и на работе. — Поехали, что ли, пока не хватились. По пути поговорим.