Подвал

Он проиграл. — Товарищи, вперёд! Скорее, враг уже сломлен и почти уничтожен! Придушим гада! Нет. Быть того не может! — Ненавижу вас! Руки дрожат от напряжения, еще чуть-чуть и он начнет в исступлении кричать на весь белый свет и биться головой о стену. Неужели для него все кончилось? Неужели все потеряно? Да, несмотря на разыгравшуюся панику, он был к этому готов: либо победа, либо проигрыш, а третьего не дано. Будь проклят день, когда он связался с СССР. — Пусть вся ваша семья сгниёт под моим сапогом! Сил на сражения больше не оставалось: люди и союзники ужасно слабы, они пали, они ничтожно жалки. И чем он думал, доверяя ИМ? Это они виноваты в его проигрыше! — Nein, lass los, hilf! (Нет, отпустите, помогите!) Теперь уже поздно об этом думать, и пока люди, помогавшие ему во всем глотают яд, раскусывая пилюли внутри своих зубов, начиная замертво падать на холодный пол; он шагает по коридорам, стискивая револьвер в руках. — Fass uns nicht an, wir haben nichts damit zu tun! (Не трогайте нас, мы не причём!) Холодно. — Hilfe! (Помогите!) По ощущениям был декабрь. Декабрь, кой бывает лишь на русских землях – он не рассчитывал узреть его, он не был к этому готов, и почти отморозил себе пальцы ног, чувствуя состояние своих людей очень и очень ярко, оттого колол он первитин все чаще. Да, первитин. Поэтому его знобит? Неужели действия наркотика проходит? Ну, ничего, осталось потерпеть еще недолго, и тогда всё закончится. Повсюду гремели выстрелы, бомбы попеременно взрывались то тут, то там, а горы трупов мешали идти. Всюду царил хаос. Впереди – мельтешащие коричневые и чёрные спины; сзади – лязг гусениц танка, а по бокам – стоны, крики умирающих и всё ещё живых. Река крови текла по чёрной земле, стекала в канаву и расползалась ярко-красным пятном по водной глади. Тяжёлый запах разлагающегося человеческого тела висел в воздухе и почти что ощущался кожей, кутая живых в кокон смерти. Среди этого смрада не видно было ничего, лишь кончики острых штыков часто-часто мельтешили в густом воздухе, а крики женщин становились всё сильнее и сильнее. Но только одна фигура не поддавалась общему ужасу и мерно вышагивала между мёртвых и живых, неся в руке винтовку. Величественная походка и кристально чистый взгляд карих глаз, словно не видел в-с-е-г-о, а ноги просто шли, точно в бреду. Третьему Рейху не придется отвечать за свои деяния по заслугам, он знает, чем это может кончиться. Перед глазами даже всплывает образ мертвого отца, он видел его смерть, он видел, как мучительно умирает страна, чьи силы на исходе. Он видел опустошенный взгляд, а также помнил брата, который загибался, пытаясь рассчитаться по долгам проигравшего отца. Неужели тоже ждет и ГДР с ФРГ? Его дочерей? Почему сейчас это его не особо заботит? Он отправил дочерей куда подальше, спрятал их на некоторое время у одного знакомого, и больше не вспоминал о них. Звук от сапог эхом отдается в голове, и он хмуриться, бегая взглядом по коридору, проходя мимо трупов. Трупы были везде. Он был один, хотя множество таких же шинелей, как у него, постоянно появлялись перед глазами, но никто не мог сравниться с ним или хотя бы приблизиться. Он брёл, толкая носками сапог землю, грязь, живых и мёртвых и всё брел, и брёл, чётко видя свою цель где-то над алым горизонтом. Туда. Союз никогда не забывал своей истинной цели и сейчас шёл с чётким намерением у-б-и-т-ь. Только для этого в его винтовке оставалась пара патронов. Все слишком стремились скинуть непосильный груз ответственности. Третий тоже этого хотел, то была вина СССР. Это он вдруг начал побеждать! Это он во всем ВИНОВАТ. Он разрушил все планы, а ведь все шло просто идеально! Подойдя к двери одной из комнат, Рейх дергает за ручку и проходит внутрь, взгляд тут же падает на деревянный стол, на котором лежали сейчас уже бесполезные бумажки. В углу комнаты весит карта мира, и бог знает, что еще было в этой комнате! Он не видел ничего. Он хотел умереть. Так проще. Тут что-то касается руки Союза, а его неподвижные глаза медленно поворачиваются, словно удивляясь, что кто-то с-м-о-г его коснуться. Взгляд остановился на женщине, что крепкой хваткой вцепилась в перебинтованное запястье и даже не думала отпускать. Её грязное лицо дрожало, тогда как порванное платье никак не прикрывало оголённые бёдра, буквально тонувшие в крови лежащего рядом. Её губы еле шевелились, но она смогла произнести: «Bitte schön» («Пожалуйста»), прежде чем почувствовала боль в области виска, а из носа брызнула кровь. Алая жидкость окропила чёрные сапоги, подол шинели, медленно стекла по прикладу винтовки. Женщина упала, протягивая руки вперёд. Её белые запястья неестественно смотрелись на грязной дороге, находясь около самых сапог. Союз бровью не повёл: тяжёлая нога плавно опустилась на тонкие предплечья и жёстко вдавила их в пропитанную кровью почву. Женщина вскрикнула, застонала, но не подняла головы – она потеряла сознание. Больше ей было не суждено издать ни звука, погрязнув с головой в собственной крови. Союз же шагал дальше. Рейх идет вперед, подходит к окну и отодвигает шторы, рассматривает отвратительно серое небо. Никогда прежде оно не было таким тошнотворным, никогда прежде оно не вызывало такого пренебрежения к себе. Он не хочет больше его в-и-д-е-т-ь. Скоро все кончится. На всём своём пути Союз видел ещё больше женщин, детей, стариков, что рыдали и кричали, молили о помощи, рвали на себе волосы, видя, что сама Смерть пожаловала в их город. Они не могли поверить, ч-т-о такое возможно, что они у-м-р-у-т. И они умирали, утопая в слезах и несбывшихся надеждах, стекавших из пробитого виска. А Союз всё шагал дальше. Рейх отходит от окна, еще раз осматривает комнату невидящим взглядом, и на лице застывает ухмылка. Он прикрывает глаза и подносит револьвер к виску. Пальцы сжимают оружие, теперь всё точно закончится. И вот Союз уже был в так называемом «фюрербункере», когда Красная Армия только-только вошла в Рейхстаг, полностью оккупировав первый этаж. Дело оставалось за малым: добраться до главного кабинета, где только и мог прятаться проклятый нацист, чьё имя для каждого было чем-то нарицательным. Нужно было добраться – и взять в плен. Легко! Но Союз решает отклониться от основного состава, оставив всё на лучшего генерала, и, взяв с собой парочку солдат, проследовать вниз. Что-то подсказывало ему, что нацист не будет спокойно дожидаться его прихода, а сбежит, спрячется, может, даже попытается убить ЕЩЁ. Ему же всегда было м-а-л-о. И Союз снова идёт дальше. Снова ноги путаются в чужих руках и головах, тогда как в нос ударяет смрад. Снова всё мертво, снова Смерть собирает чужие жизни своей костлявой рукой. Но всматриваясь в трупы, мужчина не видит е-г-о, потому только сильнее сжимает винтовку. Приоткрытая дверь. Союз отдают немую команду разгруппироваться и проверить остальные комнаты. Солдаты бесшумно разбредаются по этажу. Здесь. Он за этой дверью. Точно. Мужчина толкает дверь ногой и его рука слишком быстро реагирует на объект, нажимает на курок – и раздаётся выстрел. Пуля влетает в стену и оставляет в ней небольшое углубление, похоронив себя в литом железе. Около головы. Отлично. Пуля пролетела мимо него? Что это было? Почему она не смогла задеть его головы, почему она не в его голове? почему она не окропила толстые стены его кровью? Рейх машинально оборачивается, и смотрит на вошедшего. Смотрит и не видит. Это был Союз, его фигура всегда была слишком четкой - не похожей на все прочие. Он слишком быстр! Союз, не давая противнику опомниться, набрасывается на того с скоростью рыси и ударом по плечу, выбирает пистолет из тонких рук. Оружие отлетает в сторону, падает в метре-другом – и всё вокруг затихает, скукоживается вокруг двух неподвижных фигур, одна из которых крепко держит другую, заведя руку за спину и поднимая ту всё выше и выше, желая сломать каждую косточку в ней. От его действий тело сводит и боль сковывает движения, но Рейх не позволял себе закричать, он лишь принялся сдавленно хохотать, и хохот был до того истерическим и громким, что в какой-то момент голос хрипнет. Тогда Рейх скалиться, кусая острыми клычками собственные губы, в то время как боль становится всё ощутимее. Союз держит крепко, не отпускает, а на языке что-то вертится, вертится, тогда как губы всё ещё плотно сомкнуты. Ну же, скажи ему, скажи, что он п-р-о-и-г-р-а-л. — Твоя песенка спета, нацист, — медленно проговаривает он и в ту же секунду ударяет по внутренней стороне коленной чашечки, бросает на – Я знаю, что для меня уже все кончено, но спасибо, что повторил. Не дай бог я забуду. – Сквозь зубы цедит немец, раздражаясь все больше. Он с самого начала недооценил своего противника, а потому досадовал на себя все больше, желая забыться как можно скорее. Желая забыться, как сделало это его окружение. И вот его толкают, он падает, тут же упираясь руками в пол. Он бегал взглядом по близлежащим предметам, в надежде отыскать выпавший из рук револьвер. Меж тем, русский явно не был готов отпускать его. — Захотел умереть такой простой смертью? Думал, что Я позволю? И-д-и-о-т. – Что? Знакомо. Знакомо. Знакомо. Знакомо. До ужаса знакомо! Нет, только не вспоминай ЭТО. Он никогда не ценил тебя, никто и никогда! Он не понимал, никогда не понимал. – Раз можно остальным, значит можно и мне! Так что сделай фокус, растворись в воздухе и не мешай мне, чертов коммунист! – Не говорит, а рычит немец, вцепившись в холодный пол ногтями, желая будто отодрать кусочек. Он пытается сбежать, пытается подняться или толкнуть Союза, но тот был в пять раз сильнее. Его люди никогда не теряли надежды, его люди сильны. Его люди верят в него. НАДОЕЛО. НАДОЕЛО. НАДОЕЛО. И вновь он смеется, надрываясь, смеется, не видя уже совершенно ничего и никого. Разве рядом был револьвер? Этот русский все еще тут? Где он вообще? Тонкая ниточка слюны стекает с приоткрытых губ и падает на пол, а голубые глаза застелила пелена безумия, лицо исказила гримаса ненависти. Движения становились все резче, и он будто совершенно забыл о боли, в исступлении кричал: «ОТПУСТИ! ОТПУСТИ! ОТПУСТИ! НЕНАВИЖУ. УМРИ. УМРИ. УМРИ. ПУСТЬ КРОВЬ ОКРАСИТ ЭТИ СЕРЫЕ СТЕНЫ. УБЕЙ МЕНЯ. УБЕЙ. УБЕЙ. УБЕЙ. УБЕЙ, КАК УБИЛ КОГО-ТО ДРУГОГО.» Убей, убей, убей. Убей его! Всади пулю в затылок! Тише, тише. Мужчина прислушивается, стараясь хотя бы что-то услышать. Но вокруг него вакуум, поглощающий любые звуки, и лишь его собственный голос, звучащий фоном где-то в самом тёмном уголке сознания. Более ничего. Он видит, как беспомощно открывается чужой рот, словно рыба на суше, пытающаяся сделать хоть один глоток воды; но не с л ы ш и т. Что же это? Его контузило? Когда? Почему именно сейчас он не способен услышать ни одного слова из уст своего заклятого врага? А тело под ступнёй всё ещё трепыхается, мучается, рвётся – и не может сдвинуться с места. Оно слишком с л а б о, чтобы попытаться выжить. Слишком слабо. Союз лишь сильнее надавливает грязным каблуком на чёрную спину и молча взводит предохранитель. Сейчас или никогда. Давай. Палец твёрдо лежит на спусковом курке, готовый в любую секунду произвести выстрел, тогда как дуло упрямо смотрит в самый затылок, вороша собой чёрные волосы. Ну же, выстрели. Как по команде всё тело вмиг напрягается, чтобы развернуть винтовку и быстрым, коротким движением опустить приклад на маленькую голову, заглушив все звуки и для ещё одного мозга. Тело в секунду ослабевает и более не сопротивляется – кончено. В одно мгновение все потемнело и все цвета, для Третьего, раз и навсегда потеряли краски. Союз снимает сапог со спины, откладывает винтовку и кричит: — Рядовой Романов! Тут же в дверях появляется щупленький юноша с перепачканным в грязи и крови лицом и прикладывает не менее грязную руку к виску, отдавая честь. — Товарищ СССР, рядовой Романов прибыл! Казалось, что в его теле еле-еле теплится живой дух и дунешь на него – он развеется. Однако Союз знал, что в юноше скрывался куда больший потенциал, чем ему сулили, потому постоянно брал его в самые опасные операции, чем вызывал недовольство остальных. Но никто не мог этого сказать е-м-у, потому что они боялись, а юноша – нет. Такой он был. — Помоги мне, — говорит Союз, указывая на лежащего и взглядом следя за движениями губ. – Вот, на плечо его положи. Да, вот так. Отлично. Юноша поднимает безжизненное тело, перекладывает его на Товарища и отходит. Он совершенно не удивлён, разве что спрашивает: «Что дальше?», и, не получив ответа, так и остаётся стоять, ожидая, пока начальник управится с телом. Это случается скоро и вот он снова в-и-д-и-т его. — Сейчас прикажи окружить весь Рейхстаг и не подпускать никого: ни англичан, ни американцев, — говорит Союз, придерживая ношу. – Я скоро вернусь, лишь сброшу лишний груз. То же касается и фюрербункера: н-и-к-о-г-о – слышишь? – никого! Только пусть я увижу хоть одну английскую вошь на территории, убью, честное слово! Сейчас найди мне машину, желательно, с полным баком, чтобы не было неувязок. Я скоро вернусь, но никого, никого не пускать, понял?! — Так точно, товарищ СССР! Силуэт юноши вмиг растаял в воздухе, словно его никогда и не было. Очень исполнительный и толковый. И почему его до сих пор не повысили? Нужно будет с этим разобраться, но сначала… Союз ощупывает свою ношу и, удовлетворившись её неподвижностью, выходит из комнаты. На улице его уже ждёт машина, в которую он вползает, прежде бросив немца на заднее сидение, а сам садится вперёд. Водитель, мужчина лет 60 по фамилии Алексеев, бросает взгляд назад, однако лишь один раз, после чего плавно выезжает на дорогу. Здесь уже не ведутся бои, лишь ошмётки тел и оружий разбросаны по всей улице. Уже не слышны крики, да и не мелькают человеческие фигуры. Лишь смрад и тяжёлое ощущение победы. Они победили. Всё кончено. Перед глазами проносятся разрушенные дома, сожжённые леса, кровавые реки и озера, и лишь небо над головой такое свободное и чистое, что всё кажется оправданным. Миллионы жизней людей стоили этого небосвода, полного некой грусти и меланхолии. Стоили?.. Союз прикрывает глаза, чувствуя, как тело тонет в долгожданной передышке, тогда как каждая клеточка тела готова среагировать и вмиг отразить удар. Он всегда готов.