очень короткий день

«за тобой, не закрывая дверь, я живу уже который год» ярику слишком долго было больно, а потом стало пусто. перегорело, осыпалось пеплом и не сбылось. ничего не осталось, кроме усталости, апатии и раздражения. года три назад, целуясь с русланом по пьяни, вжимаясь всем телом в чужое разгоряченное тело, путая пальцы в посеребрённых сединой волосах и тяжело выдыхая в припухшие порозовевшие губы, ярик и подумать не мог, чем это обернётся. в тот момент он вообще не мог думать. эйфорическая безумная вспышка, фейерверки в глазах, следы укусов на шее, бесстыжие просьбы-мольбы-приказы. а наутро страх, неловкие оправдания, глупые попытки отшутиться. беспомощность, муки совести, обручальное кольцо руслана на тумбочке. — прости, ярик, это всё было неправильно. мы не должны были. — да, ты прав. — мне жаль, что так вышло. — да, мне тоже. и, казалось бы, стоило забыть всё, как страшный сон, перечеркнуть, смять и выбросить в урну, но в тот день ничего не прошло и не закончилось. дальше были ночные звонки, истерики, «руслан, побудь со мной, мне очень плохо», и успокаивающий шепот в трубке «тихо-тихо, ярик, я с тобой». разговоры, слишком личные для коллег, слишком интимные для друзей, отчаянные крепкие объятия, будто в этих прикосновениях вся жизнь, нежность, одурманивающая и сбивающая с толку. ярик упрямо хватался за их изначально обреченную связь, требовал внимания, закидывал руслана сообщениями в соцсетях и не упускал момента прижаться к его плечу, вдохнуть запах его одеколона. ярику просто хотелось вырвать хоть каплю тепла из каждой даже мимолётной встречи, почувствовать близость, что его принимают вот таким неловким, эмоциональным, уязвимым, немного эгоистичным и инфантильным, до одури в руслана влюблённым. ярик руслану дарил вдохновение, зажигал этот старый потухший фонарь ослепительно мерцающим светом. он стал музой, которую хотелось рисовать на холсте, обнажённой, с особой нежностью выводя каждый изгиб юного тела. у руслана рядом с ним снова горели глаза, он опять чувствовал себя на двадцать и был готов сворачивать горы. ярик старался не думать, кто они с русланом друг другу, и всё-таки слово «любовники», похабное и мерзкое, как из бульварных романов, вертелось на языке. ему было горько, неприятно и очень стыдно за свою связь с женатым мужчиной, но от одной мысли, что всё закончится, бросало в дрожь. редкие встречи раз в пару месяцев, пламенные признания, торопливые ласки, просьбы остаться. ярик жил от одного их свидания до другого, но, когда руслан по утрам одевался и уходил, с яриком оставались только тяжесть и боль, звенящая пустота внутри, холодное одеяло, невкусный переваренный кофе. к полу прибивало осознанием собственной беспомощности и ничтожности. руслан обещал, что всё решит, что подумает над их отношениями и как быть с семьёй, но каждый раз на него обрушивалась лавина из новых проблем, и было уже не до их глупого безнадёжного романа. ярик порой поражался тому, как многое может вынести этот человек и как многое он превозмогает на пути к своим мечтам, пока жизнь снова и снова бьёт его по хребту. руслан на людях старался быть непоколебимым и сильным, не умел просить о помощи или принимать заботу, он взваливал всё на себя и требовал с себя больше всех. ярик боялся его лишний раз тревожить. — спасибо тебе, что ты у меня есть, — прошептал руслан, оставляя ярику ласковый поцелуй за ухом. ярик на самом деле и не знал, что он у руслана есть. внутри разлилось болезненное пьянящее тепло, защипало в носу. он надолго запомнил эту ночь и эти слова, и теплое дыхание руслана на своей шее. уже столько времени ярика мучала бесконечная тянущая боль. руслан однажды процитировал гейне: «любовь — это зубная боль в сердце», и ярик только теперь в полной мере сознавал, что это значило. когда не можешь быть рядом с тем, кто дороже всех, когда вспышки эйфории и бабочки в животе от коротких встреч каждый раз заканчиваются холодом и бессильной истерикой в пустой квартире. и нет просвета, словно так будет всегда. шестьдесят минут любви и месяц пустого безликого существования. в какой-то момент пустота стала чем-то привычным, слёзы закончились, а объятия и поцелуи перестали вызывать прежний трепет и возбуждение. от прикосновений руслана хотелось уйти, стряхнуть с себя чужие руки, как что-то грязное и неправильное. месяц за месяцем по чуть-чуть угасали остатки тепла, свидания оборачивались ссорами и раздражением, неизменным желанием смыть с себя в горячем душе эту встречу и эту грязь. разлюбил. *** «ты, меня не ведая, прости, на пороге долго не томись» снежинки царапают болезненно покрасневшие щеки, ярик на ходу допивает капучино и забегает в клуб. самочувствие паршивое, новогоднего настроения нет, но надо как-то собрать себя в кучу к концерту, чтобы изобразить на сцене хотя бы подобие радости. а хочется только свернуться клубочком и проспать часов восемь, плевать уже на эти праздники. руслана ярику видеть тошно. как смотреть на загнивающую рану, хочется поморщиться и отвести взгляд, а по телу пробегает дрожь отвращения. петь с ним дуэтом — и вовсе наказание. руслан знает об этом. ярик еще несколько месяцев назад впервые отказался от встречи, не позволил обнять себя после репетиции и отвернулся от поцелуя. чуть позже он написал сообщение, в котором расставил все точки над «и». руслан был согласен с каждым уничижительным словом о себе и с каждым обвинением, но руки так и тянулись написать снова, оспорить, попросить хотя бы еще один шанс. нельзя. больше никак. «я умываю руки», — последнее сообщение ярика больно обожгло щеку, как хлесткая оплеуха, и только потом руслан понял, что это слезы покатились из его глаз. сколько лет он не плакал вот так всерьёз? руслан при виде ярика губы поджимает и руками нервно перебирает по воздуху. чувствует тяжесть своей вины. это он ничего не спас, упустил, растерял по дороге. это он — изменщик, обманщик, подлец. но боль от этого не угасает. — сильно плохо? выглядишь не очень, — руслан пытается говорить с яриком спокойно, миролюбиво, но получается все равно натянуто и неловко. — жить буду, — ярик кутается в свой новогодний шарф и запивает водой парацетамол. — тебе бы поберечь себя. — кто б говорил. ярик смотрит волчонком и едва ли не рычит в ответ, руслан проглатывает ком в горле и натужно улыбается уголками губ, по плечу похлопывает невесомо. старается быть хорошим изо всех сил. безуспешно. ярик глазами по тексту песни пробегается, кажется, температура немного спала, но тело по-прежнему ломит и горло дерёт. чёрт бы побрал руслана за выбор песни и за его притворную вежливость, от которой хочется спрятаться, сжаться в комок, защититься. — прости, что всё так обернулось, — наконец решается произности руслан, накидывая куртку перед тем как бежать в курилку. — мы виноваты оба. я знал, на что шёл. — я за тебя волнуюсь. ярик смотрит измученно, с неприкрытой обидой, утыкается лицом в колени, как маленький расстроенный мальчик, которого наказали родители. руслан с трудом давит в себе желание прижать его к себе. скоро идти на сцену. «и теперь у нашей затянувшейся любви станет сроком давности вся жизнь» ярик, как всегда, поёт безупречно, и руслан не может налюбоваться им. не удерживается от тактильного контакта, соприкасается с ним затылком, держит ладонь на плече ярика. не может отпустить. не хочет, чтобы песня заканчивалась, чтобы их краткий миг единения был нарушен. боится. у руслана едва слышно срывается голос. он то ли случайно, то ли нарочно путает строчку. вместо "повторившейся любви" получается "затянувшейся". руслан знает: ничего между ними не повторится, ничего не будет как раньше. но навсегда останется ноющей болью в груди. рукопожатие холодное и чужое, как последнее "прощай", окончательно выбивает почву из-под ног. руслан не выдерживает, отчаянно прижимает ярика к себе, стоит им уйти за кулисы, шепчет извинения дрожащим голосом, гладит по узкой спине. задыхается. — тише, руслан, я здесь. — сейчас, хотя бы сейчас не уходи. ярик чувствует, что не может его сейчас оставить. чувствует, как всё то светлое и нежное, что он когда-то испытывал к руслану, ноет внутри до желания позорно разрыдаться. успокаивающе перебирает волнистые пряди пальцами. — ярик, я решил рассказать все своей жене. и будь что будет. я просто хочу, чтобы ты знал. ярик тяжело вздыхает, думает про себя «долго же ты до этого доходил», протягивает руслану бутылку воды, не разжимая объятий, прячет свой взгляд. откровенно не знает, что делать. — приходи в себя, я побуду тут. руслан судорожно кивает, жадно цепляясь за малейшую возможность побыть вместе. продлить эти ласковые прикосновения худощавых рук к своим волосам. он до слёз, до исступления не хочет, чтоб этот вечер и эти объятия заканчивались, чтоб ярик снова смотрел холодно и сухо, как на излишне навязчивого незнакомца. и в то же время сам прекрасно знает, что скоро будет конец. что это только на сегодня, только на день, что эти прикосновения — последняя нежность, новогодний подарок то ли от жалости, то ли от нахлынувшей ностальгии. «— две вечности сошлись в один короткий день. — очень короткий день».