Сквозь боль

Игорь с детства до боли похож на свою мать. Он вобрал в себя почти все её внешние черты: у него огромные яркие глаза, что казалось, уже с колыбели пытаются увидеть абсолютно всё, что только есть в этом мире. У него, уже с трëх лет, волосы густые и очень мягкие, забавно вьющиеся в крупные кольца, а если их ещё и расчесать, то они распушаются, делая из него отцветший одуванчик. У него пухлые губы и милые ямочки на щеках, когда он улыбается. Первые годы это вытаскивает Костю из апатии после ухода жены, заставляет сражаться активно на работе — чтобы никакая тварь не могла сыну навредить, и в попытке освоить базовые навыки отцовства — потому что ребёнок есть ребёнок. Надо кормить, надо купать, надо не спать ночью, пока пытаешься понять, почему чадо плачет, и в случае чего с утра тащить то в поликлинику. Гром-старший вывозит еле-еле. Работы море, он в ней едва не тонет, на дворе инфляция, из-за чего швали всякой развелось больше обычного. На быт домашний и уход за сыном его едва хватает. На помощь нежданно-негаданно приходит семейство Прокопенко. Лена, жена его лучшего друга Феди, берёт под своё крыло маленького Игоря. Она, кажется, совсем не против всех этих обязанностей: помогала стирать пелёнки, бегала на молочную кухню, не раз забирала мальчика из детского сада. Она заменяет ему ушедшую из семьи мать. Видит его первые шаги, учит говорить — первое слово, конечно же, папа — и готовить, хоть младший Гром по малолетству и мало чего делал быстро и сносно. Она обрабатывает Игоревы первые ссадины и разбитые коленки, зашивает порванные штаны. Но Косте немного легче. Игорь растёт и оказывается, что он вобрал от матери не только внешние черты, но и внутренние: жесты и мимика у него — совсем как у неë, такие же активные. Если улыбаться, так до ушей. Тембр голоса совсем такой же, каким говорила она, хотя Гром-младший ни разу его не слышал, а даже если бы и да — не запомнил. Хоть он и маленький, говорит он не крикливо, немного картаво, но мягко и мелодично. Так, что на душе становится спокойно, уютно. По-домашнему тепло. Зато, если уж что-то произойдёт такое, что ему не по нраву, он быстро переходит к эмоции гнева в ответ на раздражитель — взрывной характер ему тоже от неё достался. Косте от такой шутки генов уже становится плохо. Жену он любил. Действительно любил. Она заняла первое место в его сердце, сразу после работы. Она покорила его своим присутствием рядом, своей нежностью, заботой и вниманием, умудряясь при этом без всякой настойчивости, просьб и ультиматумов сломить его принципы, и он сам, не ожидая от себя подобного, вскоре сделал ей предложение. Вот только с работой своей он был так же окольцован. Она терпела. Но напряжение между ними всё росло с каждым поздним приходом домой. Вскоре начались ссоры, конфликты. И в один день, вскоре после рождения Игоря, который был зачат задолго до раздоров, она исчезла. Натянутая между ними красная нить оборвалась, оставляя новоявленного отца-одиночку лишь с безжизненным тусклым обрубком. Больно было, не поспоришь. И тогда Костя начал курить, что помогало в первые дни быстро: один-два затяга и его боль затихала. Но теперь при виде Игоря, что каждое утро просыпается с гнездом на макушке и, отплëвываясь от кучеряшек, бредëт умываться и завтракать, курево больше не помогает. Оно переросло в привычку и перестало приносить даже мимолётное успокоение, сколько бы он не смолил как паровоз. Сын растёт. Он ищет признания отца, стараясь походить на него во всём, но Костя ослеплён: он видит в сыне лишь младшую копию ушедшей в неизвестность жены. Он откровенно избегает мальчика, успешно прикрываясь работой, пока однажды не напивается в баре. Нужно ведь чем-то было погасить эти яркие и болезненные вспышки моральной боли. Ему просто хочется отвлечься от образа жены, стереть воспоминания, связанные с ней, забыть мелодичный, родной голос в голове, перемешивающий фразы поощрения и порицания, словно колоду карт, но как, если родной сын говорит абсолютно точно так же? Алкоголь обдаëт горло блаженной прохладой. Тушит. Остужает пожар души, позволяя ей всё ещё гореть, но в разы медленнее. Стопка за стопкой, час за часом и вот уже даже бар закрывается, и Гром-старший, наконец, направляется домой. Он поднимается по лестнице, но ему кажется, что он падает в бездну. Алкоголь ещё бьëт в голову, когда он опускается на колени перед импровизированной кроватью Игоря, смотрит на его кудрявый затылок, торчащий из-под одеяла, в которое мальчик завернулся как в кокон. Совсем как она. Костя протягивает руку, чешет ласково кожу головы, отчего мальчик мгновенно просыпается. Шевелится под покрывалом, неуклюже поворачивается к нему лицом, щурится спросонья. — Пап?.. — шепчет он хрипло. Гром-старший молчит, лишь смотрит в еле заметные от темноты в комнате глаза, что так похожи на её, отчего скуляще болит где-то везде. Он не понимает, от реальной ли это боли. Да и разбираться не имеет сил. — Знаешь, почему у тебя нет мамы? — шепчет вкрадчиво, доверительно. — Н-нет. — Игорь тут же приподнимается, готовится внимательно слушать ночного собеседника. Он до этого всегда у папы интересовался, какой она была, почему её нет рядом, но он никогда не отвечал. Это, возможно, даже лучше сказки на ночь — и папа пришёл, и про маму, похоже, наконец расскажет. — Еë нет, потому что это ты в этом виноват. Требуется пара секунд, чтобы осознать, чтобы обработать стопорящимся мозгом услышанное — а когда наконец доходит, Игорь хлопает глазами непонимающе. Слова отца растекаются пылающим ядом под кожей, влагой на глазах. А как? А почему? А чем? А почему я не помню? — Это ты виноват в том, что она ушла. — от слов отца хочется забиться в угол. Потому что он не объясняет, он добивает морально, подкармливая отчаянные мысли, — спокойной ночи. А потом и вовсе уходит к себе на диван, оставляя его в одиночестве, рот то открывающим, то закрывающим, как выброшенная на берег рыба, сжимающим в кулачках одеяло нервно. Губы начинают дрожать, но сырость разводить нельзя — мужики не плачут, хотя Игорь уже на пределе, изо всех сил пытаясь не зареветь. Вопреки стараниям, одинокая капля уже стекает по щеке, оставляя за собой влажный след. Гром-младший судорожно втягивает воздух носом, всё ещё чуя запах перегара и спирта, шумно выпускает, но от того, что внутри всё словно рвётся и разбивается, выдох получается с надрывом. Он отворачивается к стене, пряча лицо в подушке, а потом и вовсе с головой накрывается одеялом, заглушая рыдания. Он правда не знает, чем маму обидел. Не помнит. Это самая худшая сказка на ночь в его жизни.

***

На утро почти всё как обычно, папа готовит завтрак, курит, танцует нелепо, медленно, под какую-то тихую музыку из старого магнитофона. Игорь встаёт еле-еле: он проплакал всю ночь, вырубившись от усталости лишь под утро. Голова болела нещадно и за завтраком он непривычно тих, отвечая отцу, что кажется даже не замечает его состояния, мучаясь с похмелья, лишь короткими фразами. Он не может найти слов, дабы спросить о вчерашнем, а спокойное поведение родителя даже наталкивает на мысль, что неправда всë это было. Ему просто приснился кошмар. Грому-младшему действительно проще поверить в это, чем спросить, так ли это на самом деле. Отец расправляется со своей порцией быстро и уходит из-за стола, попрощавшись — у него работа. Двадцать четыре часа в сутки. Семь дней в неделю. И опустошённая до самого дна пачка сигарет.

***

Игорь взрослеет. Длинные кучеряшки постоянно лезут в лицо, и расчесывать их становится сплошной мукой, так как расчёска постоянно застревает, да и финальный результат, превращающий его в одуванчик, ему совсем не нравится. Это выглядит мило и совсем не сурово. Но и в хвосте волосы выглядят как веник. Расчёсываться приходится пальцами, но локоны непослушные — они не хотят лежать ровно, как он их не укладывает, постоянно норовят встать торчком, словно его током шандарахнуло, при том не раз и даже не два. Когда одноклассники думают над ним смеяться — взрывной характер приходит на помощь. Он берёт верх, подавляя логику и инстинкты самосохранения. Из минусов — это иногда выходит боком. У Игоря неприметная внешность, но яркая мимика и большие глаза с открытым взглядом выдают в нём доброту к окружающему миру и любовь, что привлекает многих. С ним в компании весело, потому что он не боится выставить себя смешным, когда сам того не против. Гены матери в нём пышут маковым цветом всё сильнее, набирают обороты год за годом. А сказка начинает рушиться — быстро, неизбежно, рассыпаясь в прах и осыпаясь к ногам пеплом. Сказка рушится, обращается кошмаром наяву. Отец всё чаще исчезает из дома, а когда возвращается, он совсем не трезв. Игорь ломается, но на мозги не капает, помогает стягивать одежду, заваливает пьяное тело на диван, сидит рядом на полу всю ночь, опёршись спиной об обивку у его головы, чтобы в случае чего спасти папу, если того начнет тошнить. Родителя тошнит. Но вовсе не тем, что он ел — его тошнит обрывками фраз, злобным рычанием, которым он повторяет как мантру снова и снова: «Это ты виноват в том, что она ушла. Ты, ты и только ты, выродок!» Игорь ломается. Осколки слов сыплются на голову, как из рога изобилия, царапают, режут, кажется, саму душу. Слышимое морознее зимнего утра и убийственней, чем миллионы пулевых ранений, хоть мальчик и не знаком с болью от огнестрела. Костя не хочет видеть его слёз, он не любит бурного проявления чувств. Игорь прекрасно знает, что это его раздражает, но сдерживать себя больше не может — губы уже искусаны в мясо в попытке сдержать слëзы, нестерпимую боль — чем больше отец говорит, тем быстрее его прорывает. Начинает всхлипывать рвано, зажимая рот ладонью, кусая рукав несуразной полосатой кофты, вжимается в обивку, желая раствориться с ночной мглой. Он не знает, в чëм виноват, но принимает послушно чужойсвой грех. Он никому не расскажет, как больно засыпать в пять утра, как больно смотреть сухими глазами с лопнувшими капиллярами в потолок и пытаться ответить на мучительные вопросы, что остались без ответа. Зато Игорь узнаёт, что со слезами боль уходит. Не навсегда и не полностью. Затупляется просто. До следующей ночи, когда отец пьяным приходит.

***

— Пап, пожалуйста, хватит, хотя бы раз приди домой трезвым. Игорю девять, когда он всё же пытается наставить папу на путь истинный. Он искренне верит, что, быть может, ещё не всё потеряно, но в ответ лишь тяжёлое молчание и глухой хлопок закрывшейся за его спиной двери, отчего всë в нëм — в голове, в душе, в сердце — заходится бесконечным криком. Пальцы сжимают кухонное полотенце до побеления костяшек, он не плачет, он просто чувствует себя эмоционально истощённым. После школы он делает уроки, немного прибирается по квартире, открывает окна, проветривая до тех пор, пока кожа не покрывается мурашками, и упорно не ложится в кровать, хоть и уставший организм требует сна. Поэтому Игорь отрубается прямо сидя за столом, падая головой на сложенные руки и неудобно сгорбившись. В этот раз он так же, как и много лет назад, просыпается от чужой руки, что ласково чешет ему затылок. Запах спирта позволяет даже не обернувшись понять, кто за спиной. А отец продолжает поглаживать по линии роста волос, вызывая лёгкую щекотку. — Как дела в школе? — интересуется Гром-старший и мальчик готов заплакать от счастья: папа у него никогда подобного не спрашивал. И он рассказывает всё в подробностях, красочно и ярко. Про день, про друзей своих, про оценки и даже про собак с соседнего двора. Хоть он и хрипит немного после сна, он старается рассказывать тем самым голосом, который одноклассники почему-то все как один называли уютным, домашним. Он расслабляется и не сразу реагирует на то, как пальцы сжимаются с каждым словом всё сильнее. Игорь действительно верит, что его просьба с утра сработала — да, от папы ещё несëт алкоголем, но это ничего, это выветрится. Они смогут начать всё заново. Он не ждёт удара в спину. Поэтому, когда голова встречается с поверхностью стола, а нос обжигает резкой болью, он вскрикивает от неожиданности. Всего секунда и его уже сильно тянут за кудри, возвращая в исходное положение. Игорю страшно. Он заводит руки за голову, накрывая тыльные стороны ладоней отца, отцепить от себя пытается, звать его начинает отчаянно, боясь, что его опять головой приложат: «Папа, не надо!» И родитель — слава тебе господи! — больше его не трогает. Он лишь смещается чутка, ногой легко стул вместе с ним сдвигает, разворачивая, будто тот и не весит ничего, и присаживается перед ним на корточки между ног. Рука всё ещë сильно сжимает волосы, заставляя склонить к нему голову и в глаза смотреть. Игорь дрожит под его взглядом. Лицо папы абсолютно не меняется в выражении. Оно сохраняет прежнее спокойствие и некую холодность, заставляя мгновенно пожалеть о своих утренних и сейчас прозвучавших словах. Игорь не может знать, что он сделает дальше. Не может предугадать реакцию. От этого становится ещë страшнее, что он даже перестаёт обращать внимание на боль в носу и кровь, что течёт из него по губам. — Ты знаешь, за что получил, верно? — шепчут ему. — Ты этого заслуживаешь. И Гром-младший может лишь кивнуть еле-еле, сморгнув слëзы. Он заслуживает этого. Конечно же, заслуживает.

***

Когда Игорь получает приз за первое место в олимпиаде в виде двух билетов в Диснейленд, он долго на них смотрит, а потом закладывает известному среди одноклассников барыге по прозвищу Бустер в попытке продать подороже.

***

Человечности в Косте больше нет. Он курит. Он пьёт. Он бьëт. Выплëскивает всё, что накопилось за долгие годы. Раньше от отца пахло дешёвым табаком и металлом — так пахнет форма после смены. Игорь помнил этот запах с детства, он казался надёжным, почти родным. Теперь от него несло только кислым перегаром и почему-то мокрой штукатуркой. Запах сырости. Запах дома, который медленно гниёт изнутри. Впервые по ремню стекает кровь Игоря, когда тому исполняется десять. Такой себе подарок на день рождения. Ни в чëм неповинный ребенок, который только перешёл в четвëртый класс, стал получать неслабые удары по всему телу от собственного же отца: то уже почти привычное знакомство лица с обеденным столом, то солдатский ремень, что оставляет на коже спины первые шрамы и ссадины от бляхи. Однажды отец даже пытался утопить его в раковине, пока он мыл посуду: просто нагнул и сунул голову под струю, отчего Игорь подавился в мгновенной панике, задыхаясь. Он дёргался судорожно, крупными спазмами самосохранения выворачивал плечи, махал головой, но родитель лишь крепче держал его за волосы на затылке, не давая увернуться. А когда отпустил и вышел, Игорь долго сидел на полу и смотрел на кастрюлю, что стояла на сушилке. С её дна, запотевшего от его дыхания, пока он бился лицом о дно раковины, стекала одинокая капля. На боку засохла гречка. А ведь перед этим он его заинтересованно о делах в школе расспрашивал, ласкал кожу головы пальцами. Потом были и другие вечера. Похожие и разные. Сценарий менялся, финал оставался одним. Даже пары повторений не требуется — Игорь быстро понимает последовательность «пряника и кнута». Вот только понимание не особо боль облегчает, отчего каждый раз после экзекуции, когда отец уходил, мальчик рыдал громко. Рыдал так, что глаза болели, а уши закладывались. Рыдал, склоняясь к полу, запоминая каждое унижение, каждое мгновение испепеляющей муки. Хоть и побои касались его физически, душа всё равно крошилась и ломалась изнутри. Он задыхался, срывая голос в пустой квартире. Со слезами боль уходила. Но не успокаивала, делала тяжело. Хочется сбежать. Вон из квартиры, из города, отовсюду. Бежать, прочь, не оборачиваясь, бежать, стирая ноги в кровь, бежать, петляя и запутывая. Но Игорь знал — не сработает. В какую сторону он не полетит, всё равно по итогу вернётся обратно. Эта клетка открыта для него с обеих сторон, но он никогда из неё не уйдёт по собственной воле. И он никому не расскажет об аде, что творится с ним дома. Потому что заслужил?..

***

Игорь взрослеет. Однажды он случайно рассмеялся над чьей-то глупой шуткой. Звук собственного смеха — громкий, неожиданный — ударил по ушам. Игорь осёкся на полуслове, замер, прислушиваясь к тишине в коридоре. Не идёт ли отец. Прошло несколько секунд, прежде чем он вспомнил: он в школе. Отец далеко. Можно дышать. Больше он себе такого не позволял. От него больше не услышишь заливистый смех, колкие замечания и беззлобные подколы. Кудряшки у него всё такие же забавные, но теперь если кто-то пытается посмеяться над ним — он разбивает обидчику лицо. Все одноклассники знают, что у Игоря взрывной характер — даже не так, они знают, что он теперь ходячая бомба замедленного действия. С ним общаться себе дороже — никогда не знаешь, когда рванёт. У Игоря всë такая же заурядная внешность, но яркая мимика теперь всё чаще кривится, искажает его лицо, вычерчивая на нём новые острые линии, а в глазах больше нет того огня, той любви ко всему миру, что были раньше. У Игоря спина постоянно усеяна незаживающими ранами, как мелкими язвами, что готовятся стать шрамами. Гены матери всё ещё в нём, никуда не денутся, но жестокое обращение отца делает из Игоря её полную противоположность. Гром-младший учится на отлично, не пьёт, не курит, но всё реже появляется дома, за что получает по полной программе; смог кое-как познакомиться с Игнатом, за что опять получает по спине, и начинает подозреваться отцом в употреблении наркотиков, отчего в квартире исчезает дверь в ванную. Игорю больно и тошно. Он засыпает каждую ночь с желанием больше не проснуться. Отчаяние давит на него, вкручивается штопором под рëбра. Тëтя Лена встречает его теперь только со слезами на глазах, от чего ему ещё хуже. Он не собирался рассказывать. Он молчал, честно. Просто у них с Прокопенко с детства чуть ли не шведская семья, жена Фёдора Ивановича заменила ему биологическую мать. И, разумеется, она не могла не заметить, что что-то не так. Замечает, как весëлый одуванчик с тонкой шеей и упрямым отцовским взглядом больше не ждёт вприпрыжку отца с работы, как старается незаметнее расспросить о маме и чем он мог провиниться перед ней, чтобы так смертельно обидеть, что её больше нет рядом. Раскрытие гниющей от недостаточного ухода за ранами спины происходит без ведома Игоря и совершенно случайно. А всему виной оказалась обычная простыня, которую она постелила мальчику у себя с Федей в квартире на диване, а потом развернула перед стиркой. Она Игоря к себе в тот же день зовёт, сразу после школы, пытается мягко — просит рассказать, кто его так? За что? «Игорь, не молчи, ну, отец твой полицейский, разберëтся.» А Игорь… Он был не просто бледен от услышанного — от осознания — а белый, как полотно. А потом ребёнок буквально умоляет о еë молчании, захлëбывается в истерике, повторяя как мантру не говорить ничего папе, что «пожалуйста, не надо, я не хочу чтобы было ещё хуже». И лишь когда Лена в ужасе на мальчика смотрит, осознавая, Игорь тоже понимает, что проболтался. Женщина искренне зла на Костю, что хочет даже убить его в запале, и лишь Игорь, что начинает заливаться новой порцией слëз и качает головой отрицательно резко-резко, уткнувшись ей лбом в живот, останавливает её. У неё глаза на мокром месте и она пару раз чуть не падает, даже несмотря на то что сидит, пока обрабатывает ему спину. И умом, увы, понимает — против Грома-старшего она пойти не сможет. Игорь отца, несмотря на всю чертовщину и пьянство, всё ещё любит. Он к нему привязан. Как и понимает то, что даже если ей удастся снаружи ему все ссадины залечить, то внутри ещё придётся постараться.

***

Это должно было случиться. Рано или поздно. У полицейских работа такая, помимо бумажной волокиты им ещё нередко приходится рисковать собственными жизнями. Игорь сидит на неудобном пластиковом стуле возле операционной, рядом тëтя Лена. Нос щекочет запах ядреного моющего средства, а ещё спирта и разных медикаментов. Игорь не знает, что чувствует. Ему никак. Он почти даже не удивлён, когда узнаёт от дяди Феди, что отец словил пулю. Тот уже давно не был тем живчиком, что раньше — у него, спустя много лет пьянства, развился тремор рук и движения стали более нескоординированные, вялые. Даже внешне он больше походил на живой труп: с бледной, сухой кожей, впалыми от бессонницы серыми глазами. Но Игорь всë равно его ждёт. Пусть тот и говнюк, побитый жизнью, что не раз срывал свой гнев на нëм, но он свой, родной. Кроме него у Игоря никого больше нет — лезть в семейное счастье Прокопенко он не хочет. У тех должна быть своя жизнь, дети. Игорь ждёт. Сидит под дверью операционной, как щенок, двенадцатый час. И всё ради слов о том, что он остался один. Игорь губы языком облизывает, бессмысленным взглядом сверля плитку пола. Кивает, отчего кудряшки опять противно лезут в лицо. Он возвращается в их квартиру, где теперь кроме него никого. И всë такое собственное, его единственное, что сердце кровоточит от чужого отсутствия. В заначке помимо денег подросток находит пачку сигарет. Он никогда не курил и не хотел начинать особо из-за пристрастия отца. Но сейчас он поджигает кончик, неуклюже зажав фильтр между губ и даже прикусывая тот слегка зубами. А потом сидит долго на подоконнике и смотрит на ночной Питер сквозь сизый дым. Затяжки почти не идут, бумага с содержимым медленно тлеет и опасно подбирается к кончикам пальцев, чего он не замечает, пока те не обжигает. Но даже после этого он лишь безразлично бросает окурок на дно пепельницы. Что ему от мелких ожогов на пальцах, если в душе настоящий пожар? Он стал заложником собственного тела. Даже голова и та, как в клетке, где лишь собственный голос отскакивает от пустых картонных стен холодного рассудка — пугающая сиротливость. Кажется, он впервые понимает, что чувствовал отец, когда мама ушла.

***

Жизнь меняется. Игорь меняется вместе с ней. Он уехал в Москву, поступил на бюджет в академию. В нём пышут гены матери, но и жесткое воспитание отца тоже всё ещё в нëм, никуда не денется. Кудри, впервые за годы жизни, отправляются под машинку, исчезают в короткой причёске-ëжике. Взрывной характер берëтся в узду: теперь, перед тем как бить, Игорь включает чуйку, продумывает ходы. У Игоря шрамы по всей спине, что напоминают ему о прошлом. Оно болезненное, неприятное, но помогает быть лучше. Игорю никто не нужен, и он старается ни к кому эмоционально не привязываться, кроме Прокопенко. Жизнь его учит последнему, обжигает предательством наставника. Игорь уже майор и он всё ещё не понимает, что сломан. Он знает, что одинок, у него никого нет, но ему нормально, ясно? Его эта простая истина не страшит, не грызёт. Просто иногда, ну, хочется чего-то человеческого, что он готов грушу боксëрскую обнимать. И квартира иногда его удручает тем, что в ней пусто и никто не встречает. Игорю выть хочется — одиночество гниёт на нëм, как когда-то раны на спине, и эта гниль кажется живее его самого. Появление двух мужчин в его жизни неожиданно. Они кажется его любят, заметив ещё давно, а Гром — уже не младший, а единственный — кажется впервые в жизни влюблён. Они покорили его: своим присутствием рядом, своей нежностью, заботой и вниманием, по которым служивый пëс полиции дико соскучился. Они умудрялись без всякой настойчивости, просьб и ультиматумов сломить его принципы. Игорь влюблен по уши, Игорь к ним рвётся, но воспоминания прошлого и призрак отца с наставником подполковником крепко держат за плечи, не позволяют раскрыть душу полностью. Отчаяние шевелится противным опарышем под рëбрами. Но Гром искренне хочет попробовать. И выбирает самый безопасный вариант: ужин с семейством Прокопенко. Туда он зовёт всех своих близких — парней своих новоиспечённых и двух друзей единственных, Диму и Юлю. Всё начинается замечательно, все пусть и не сразу, но находят общий язык друг с другом, парней его принимают — хоть и каминг-аут происходит непроизвольно, но никто не слепой, замечают, как они вокруг друг друга хороводы выводят — и атмосфера в доме всё больше напоминает сказку. Олег с Юлей помогают тëте Лене, дядя Федя и Дима что-то обсуждают по работе, и Игорь старается никому не мешать, занятый тем, что раскладывает тарелки, бокалы для каждого, что, впрочем, не мешает ему с тëплой улыбкой наблюдать за всеми, словно зачарованный. Когда он готовится разложить столовые приборы, к нему незаметно со спины кто-то подкрадывается, чего он успешно не замечает, пока чужая рука в волосы на затылке не зарывается, чешет ласково кожу головы. — Как у тебя дела в школе? — шепчет Серëжа, укладывая ему подбородок на плечо, но не переставая почëсывать И Игорь больше ничего не слышит. Земля уходит из-под ног, будто ту одним точным движением выбили, дыхание сбивается мгновенно, становится частым и хриплым, поверхностным. Вилки-ложки выпадают из дрожащих рук, разлетаются кто куда, привлекая внимание всех остальных. Олег хмурится, когда замечает, как бравого майора аж трясёт всего и тот чуть ли не плачет, замерев испуганным зайцем под рукой Разумовского. — Убери от него руку и уйди на другой край стола. — резко похолодевшим голосом командует тётя Лена растерянному Серёже. Она мгновенно понимает, что случилось — такое уже было, когда названный сын пытался подстричься в парикмахерской перед академией. Тогда-то им и открылся неприятный факт: многолетняя практика «пряника и кнута» Кости сделала из Игоря натуральную собаку Павлова, что его накрывало чуть ли не панической атакой, едва кто-то к волосам или коже головы на затылке неожиданно прикасался в ласке. Но Разум, как назло, зависает, как винда на старом компьютере, и Волков пытается подойти ближе, чтобы оттащить его от Грома, как майор вдруг поднимает на него испуганный, невидящий взгляд, вынуждая остановиться. Потому что, твою мать, наëмник этот взгляд узнаëт. У них с Разумом такая же херня была: это как когда твой самый худший кошмар оживает — вот его нигде не было и не может быть, а потом ты оборачиваешься и вместо привычной пустоты он стоит. — Серёг. Отходи. Медленно. Миллионер, наконец, выпускает руку из волос, отчего Гром втягивает голову в плечи, как сжатая пружинабомба замедленного действия, отходит, как краб, боком, бегает взглядом на ребят, на него и обратно на Игоря, пока не останавливается рядом. Игорь тоже в движение приходит, будто озаряясь, начинает как сломанная шарнирная кукла осматриваться, пока на ком-то одном глазами не останавливается. — Тëть Лен… — скулит он тихо, с надрывом. Моргает часто, часто, отчего влага всё же срывается на щеки. Женщина тут же подходит к нему, раскидывая руки. Прижимает к себе, позволяя спрятать лицо, а сама им всем, даже мужу, рукой незаметно машет: «уходите, уходите, мол». И все уходят в гостиную, прикрывая за собой дверь. Что ещё делать-то? — Кто-нибудь расскажет, что произошло? — подаёт взволнованный голос Юля. Все переглядываются между собой, но никто не знает. Даже дядя Федя. — Ясно… Значит… Ждём?.. И пока все рассаживаются кто куда, Олег Серëжу к себе притягивает, что дрожать начинает мелко и костяшки пальцев закусывать. — Олег, я не знал, я не хотел, я не думал!.. — шепчет он сбивчиво, сжимаясь. — Никто не знал, успокойся. Подождём.

***

Тётя Лена выходит меньше, чем через полчаса с тремя кружками — Олег коротко заглядывает на кухню, но Игоря там нет — ставит те на журнальный столик, вытирает спотевшие ладони о платье, останавливая жестом мужа, что подняться с дивана пытается, и выдыхает медленно. — Федя, ты сидишь, так и сиди, не вставай. Димочка, там в стенке валерьянка стоит, достань, пожалуйста. Нам она сейчас очень пригодится. — Может лучше?.. — протягивает Юля, но не успевает договорить, как её перебивают: — Никакого алкоголя! Я только его успокоила. Пчёлкина тут же затихает, губы закусывая и руки на коленях складывая, как примерная школьница. Дубин тем временем уже нашёл валерьянку, и женщина, шепча себе под нос количество капель, быстро добавляет ту в стаканы. Одну она тут же даёт мужу, другую себе забирает, а третью, на удивление, всучивает создателю соцсети. Олег под впечатлением, что она так быстро угадала, что успокоительное рыжему явно потребуется с чуть большей дозировкой. Рассказ явно ожидал быть непростым.

***

Темнота поглощает всякие мысли о выходе, о спасительном блеске среди тьмы, даже несмотря на горящий у тумбочки светильник. Игорь жалеет, что когда-то хотел в ней раствориться. Отец сидит перед ним на корточках между ног. Смотрит снизу вверх, шепчет доверительно: «Ты заслуживаешь этого». У Игоря яркая мимика, но сейчас она лишь обезображивает его лицо острыми линиями: — Иди к чëрту, — огрызается он впервые. При жизни Кости он бы никогда ему такого не сказал и тут не помог бы даже взрывной характер, что обычно брал верх, подавляя логику и инстинкты самосохранения. Гром обнимает себя за плечи, с силой впиваясь в кожу, утыкается лбом к колени словно окончательно сломавшись. Он весь дрожит и давит в себе рыдания изо всех сил, задыхаясь на каждом вдохе. Со слезами обычно боль уходила. Не навсегда и не полностью. Притуплялась просто. Питерская ночь обнимает его ласково, обещает покой — он почти поддается этому зову, слишком устал, как вдруг слышит: — Игорь? Мужчина лишь слегка голову поворачивает заинтересованно, прислушиваясь. Голос не папин, не наставника, тогда чей же? Быть может Серёжи или Олега, но они бы явно к нему не заглянули. Тётя Лена его всё же уломала рассказать близким правду. Немногую, но позволяющую обходить подводные камни, чтобы они знали, чего делать не стоит, чтобы его больше так не накрыло. — Игорь, посмотри на нас. Игорю стыдно, но он слушается. Размыкает слипшиеся ресницами веки, смотрит побито на Разума с Волковым, выпрямляется и быстрым движением пытается утереть влагу с щëк. — Извините, — бурчит еле слышно. — Это мне извиниться надо, я не знал. — Серёжа на колени опускается, занимая место между ног, где раньше отец был. Тянет к нему руки, касаясь осторожно лица. Игорь замер. Плечи сами поджались к ушам — старая, выдрессированная годами привычка. Где-то глубоко внутри, под рёбрами, уже скручивался привычный узел ожидания: сейчас будет больно. Сейчас ласка обернётся ударом. Так было всегда. Но Серёжа просто держал ладони на его щеках. Гладил большими пальцами скулы. Смотрел — виновато, нежно, без обещания расправы. Прошло пять секунд. Десять. Удара не было. И плечи — впервые за долгие, бесконечные годы — опустились. Всего на сантиметр. Но этого хватило, чтобы Игорь выдохнул так, будто до этого не дышал вовсе. Тело, оказывается, умело помнить не только боль. Он смотрел на рыжего, не понимая, почему тот не ушёл. Едва хмыкнул на его слова — мол, а откуда вам было знать? Я ж молчал бы, пока не прокололся где-нибудь, как сегодня. Рядом с боком становится тепло — Олег к нему прижимается, приобнимая за талию, целует долго губами в висок. — Вы не уйдёте? — у майора опять губы дрожат и глаза пеленой застилает. Он к ним всем своим естеством тянется — душой, разумом, сердцем — обниматься лезет. — Не уйдём. — целует его Серëжа, хотя и сам плакать начинает, несмотря на то, что напился валерьянки. — Куда ж мы от тебя денемся? — шепчет доверительно Олег перед тем, как влезть в поцелуй. Призраки отца и наставника расплываются, а вскоре и вовсе исчезают. Игорь за них больше не держится. Он держится за Разума с Волковым, что своими действиями будто саму душу лечат.